Корсар

Сегодня — один из таких, но это просто жизнь, мы все однажды разбивались на осколки, что вонзаются больно в кожу и путешествуют потом все отмеренные кем-то дни по кровотоку, не давая порой спокойно спать.

— С матерью? — повышаю голос, не выдержав, потому что разговаривать о ней сегодня хочется меньше всего. Во всяком случае, точно не с ним. — Давай не будем, хорошо?

— Ладно, ладно! — восклицает, поднимая руки в примирительном жесте. — Понимаю, что ты, наверное, до сих пор злишься на меня, что оставил вас тогда.

Это могло бы быть забавным, если бы не было настолько противно.

— Папа, мне сорок два года. Я давно перерос детские волнения, — отмахиваюсь, будто от назойливой мухи. — Бросил и бросил, сейчас это уже не имеет никакого значения. Прошло тридцать лет. Поверь, у меня и без этих обидок проблем в жизни хватает.

— Да, наверное, ты прав… — вздыхает и тушит сигарету в чёрной каменной пепельнице с серебристым узором по краю. — Но, собственно, я не за этим пришёл."

"— Покаяться, что ли, вздумал? — хмыкаю и сам закуриваю. Вот всё в этом баре хорошо, только официанты слишком долго копаются. — Или о чём вы там с Викингом за моей спиной снова усиленно перетирали?

— Родя, мы ничего за твоей спиной не перетираем, как ты выразился.

Он волнуется о тебе, и ты мне не чужой. Я люблю тебя, хоть часто ты в этом сомневаешься.

— Дальше что?

Отец слегка вздрагивает от моего резкого тона, но старается виду не подавать, что задеть его получилось. Как всегда собран и непроницаем, холоден и спокоен, но я-то его хорошо знаю. Как никто другой.

— Дальше, сынок, то, что в тот момент мы просто не имели права тебе сказать правду.

Боже, какая патетика, какая драма, аж тошно.

Достали эти душеспасительные беседы, эти благие намерения.

—Да-да, — отмахиваюсь, а отец напрягается, когда всё та же официантка приносит наш заказ. Расставив всё по местам, она очень мило нам улыбается и уплывает, исполненная чувством собственного достоинства. Тем временем я продолжаю: — Мы с Виком уже всё выяснили, я всё понял. И про причины он мне рассказал, и про следствия, потому не утруждайся, не надо. Я ж не дурак, способен добро оценить. Не сразу, конечно, но способен.

— Не ёрничай, — хмурится и снова закуривает. — Ты мой единственный сын.

И если уж я не уберёг тебя тогда, допустить, чтобы ты попал за решётку снова, просто не имел права. Я бы себе не простил.

Себе бы он не простил. Какая прелесть.

— Ладно, я всё понял. Сейчас-то ты что от меня хочешь?

От всей этой болтовни я уже порядком устал, но пока посижу, послушаю.

— Не ищи его, Родя, — просит отец, подавшись вперёд и заглядывая мне в лицо. — Очень тебя прошу, оставь это всё в прошлом. Пусть барахтается как хочет, это его дело, но не порть себе жизнь.

Молчу, разрезая сочный стейк ножом.