Корсар

Чувства вообще очень сложно обрекать в слова, во всяком случае, для меня.

— Ты девственница, да? — спрашивает, снова проводя пальцами по линии подбородка, очерчивая контур губ, скулы, а я жмурюсь от удовольствия, расслабляясь под его прикосновениями. — Это ведь неважно, на самом деле. Не захочешь, вообще ничего не будет, просто поговорим. Я же не насильник. Но тебе нельзя здесь оставаться, понимаешь?

Вот что на это сказать? Снова заботится, а мне плакать хочется от невыносимой нежности, сжимающей сердце.

— Я не девственница... в техническом смысле, — пытаюсь объяснить, хотя умом понимаю, что всё это лишнее, наносное. Внутри ширится и растёт чувство, что хотела бы, чтобы именно этот мужчина был тем, первым. А это ли не самое важное? — Ладно, поехали!

Беру его за руку и иду к двери, решительная, но до одури страшащаяся передумать. Зачем все эти разговоры, когда так хорошо на душе, и впервые за очень долгое время не хочу ни о чём думать и беспокоиться? Просто с ним быть хочу, даже если будем просто разговаривать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍16. Роджер

От дома Евы до моего — почти тридцать минут езды. Так долго, когда в голове туман, а руки, сжимающие руль, предательски дрожат. Ева прижимается ко мне всем телом, доверчиво положив голову на спину и обхватив руками за талию, доводя меня этим почти до исступления. Давно уже не ощущал такого всепоглощающего желания обладать кем-то, когда всё мужское естество “вопит” о невозможности терпеть. Но я должен, потому что обещал себе: с Евой не будет как раньше. Главное, не облажаться.

Я не привык в отношениях ходить как по минному полю, когда любое неосторожное движение может стать фатальной ошибкой, но с Евой — такой простой и сложной одновременно — нельзя по-другому, потому что грехи моего прошлого не должны стать между нами. Боюсь всё испортить даже простым рассказом о себе, напугать боюсь. Как она отнесётся к тому, что мне приходилось в этой жизни делать другим людям больно? Как отреагирует на рассказ, каким именно способом я потерял свой глаз? А мои шрамы? Они ведь не от катаний на горке с друзьями, не после дворовых драк на моём теле проявились? Каждый из них — билет в прошлое, когда сделан был выбор, о котором давно пожалел, но никакими сожалениями ничего уже не исправить."

"Умом понимаю, что сначала должен ей всё рассказать. О матери и Уроде, о Викинге и Карле, о зоне и времени после неё, о “приключении” в лесу и потерянном глазе, об отце и моей жажде мести, неутолимой, потому что сдох тот, кому отомстить желаю больше всего на свете. Я должен быть честен, но страх потерять всё из-за своей откровенности сильнее.