Сценарии судьбы Тонечки Морозовой

Дело не в климате, а в растениях. У нас растениеводства нет, исторически нет. И садовых культур нет.

Ему очень нравился разговор. Как раз то, что нужно, чего хотелось!..

– Горячее пока не готово, – сказала Марина, когда доели бульон. – Когда ваш сын собирался привезти моих девиц, не знаете?

Липницкий засмеялся.

– По телефону сказал, что они едут. Стало быть, вот-вот.

– Тогда нужно готовить. А вы можете погулять или посмотреть сад. – Тут она остановилась и сказала: – Нет, сад я вам сама потом покажу, чтоб было понятней.

– Спасибо! – Он подошел к книжным полкам и вытащил из кармана очки.

 – Эти книги на самом деле написал ваш зять?..

Марина Тимофеевна серьезно посмотрела на него и ничего не ответила.

– Можно посмотреть?

– Ну, конечно.

– Он умер?

– Давно.

– А из-за чего девочка так переживает?

Марина опять посмотрела на него.

– Ей кажется, мы недолюбливаем ее отца. Но это неправда.

– Неправда?

Она покачала головой.

– Сейчас я его просто терпеть не могу, а при жизни, должно быть, ненавидела.

Липницкий почесал голову, отчего сделался необыкновенно похож на своего сына.

– И вот удивительно, – продолжала Марина Тимофеевна.

 – Все говорят, что время лечит! Что все проходит, раны заживают, обиды забываются! Почему у меня ничего не заживает и не забывается?.. Я бы и рада забыть, но не выходит ничего, я все равно помню! И помню самое ненужное, самое скверное! Как вы думаете, почему?

– Может, забываются пустяковые обиды? И заживают легкие раны?

– А тяжелые? – требовательно спросила Марина. – С ними нужно жить до конца?

– Я не знаю, – сказал он. – Правда. Когда умерла моя жена, я был на нее очень обижен. Злился! Она умерла, а я остался с Данькой, и нужно было его растить, и я не знал, за что хвататься.

Я был взрослый дядька, крепко за сорок! У нас долго не было детей, мы всякую надежду потеряли. Потом он родился, и мы так ликовали! А она взяла и заболела. И умерла. А мы остались.

Марина не стала говорить, что жена его ни в чем перед ним не провинилась, что человек не сам решает, болеть ли ему, умирать ли.

Она сказала:

– Ужасно.

– И я как-то очень быстро понял, что меня не спасут никакие общепринятые штуки – работа, ребенок, новая любовь!.. Какая, к черту, новая любовь! Я понял, меня спасет лихорадка, понимаете?

– Нет, – сказала Марина.

 – Не понимаю.

– Я стал метаться. В прямом смысле слова. Я не давал себе ни минуты на раздумья и, стало быть, на слабость. Я везде таскал за собой ребенка, по всем командировкам, именно потому, что это было очень неудобно и трудно. Мне нужно было, чтоб неудобно и трудно. Когда он подрос, мы стали носиться на корты, оттуда в бассейн, из бассейна на конюшню. Из школы он приезжал ко мне на работу, сидел в отдельной комнате и делал уроки, а я проверял между совещаниями и разной текучкой.