Ликвидация. Книга вторая

Спокойно, Давид! Не надо нервов! Не пришла — и очень хорошо! Теперь тебе надо проявить характер…

— Какой характер? — процедил на ходу Гоцман. — Я шо ей, пацан, шо ли?

— А бежать собираешься как пацан.

Гоцман остановился, мрачно уставившись в землю."

"— План такой, — быстро заговорил майор, — сейчас мы идем в театр. Смотрим дальше. Скоро там будет дуэль Онегина с Ленским… Ленский поет знаменитую арию «Куда, куда, куда вы удалились…». Потом его убивают. Дальше там слушать в общем-то нечего, ну разве что полонез и арию Гремина… Потом мы садимся и все спокойно обдумываем.

— Та шо тут думать?! — вскипел Гоцман и снова зашагал, но уже в другую сторону.

— Куда опять? — нагнал его майор.

— Цветы выкину.

— Зачем? Отдашь на сцену…

— Я ей купил, — сквозь зубы процедил Гоцман.

Он яростно пихнул букет в ближайшую урну, потом шваркнул по нему подошвой лакированной туфли.

— Ты еще в него из пистолета выстрели, — сочувственно глядя на Давида, посоветовал Кречетов. — Как Онегин в Ленского…

— Стрелять не буду, — неожиданно серьезно отозвался Гоцман. — А ее из сердца — вырву! Пошли!.. — И он повернул к театру.

— «Позор… Тоска-а-а… О, жалкий жре-е-ебий мой», — тихонько пропел майор, быстрым шагом нагоняя приятеля.

Но до театра они не дошли. В нескольких шагах от входа Давид решительно спетлил налево, увлекая за собой ничего не понимающего Кречетова…

Через два часа оба, пошатываясь, стояли за высоким столиком в прохладном, просторном подвале бадеги — так в Одессе назывались винные погребки. Существовали они в городе еще до революции. Дальнейшая суровая эпоха железной рукой выкорчевала это позорное наследие царского режима, но во время румынской оккупации бадеги вернулись, будто и не пропадали на двадцать лет. После освобождения их пока не трогали, и одесситы вовсю пользовались услугами уютных подвальчиков. Тем более что они были чуть ли не единственным местом в Одессе, где можно было спастись от удушающей жары…

— Нет, Давид, — настойчиво повторял Кречетов, вцепившись рукой в обитый шелком лацкан друга. — Нет, Давид, ты послушай меня… Ты глубоко не прав. Я тебе прямо скажу — глубоко. А прав был Фима. Вот ты мне сейчас рассказал, как он перед смертью тебе сказал мудрую фразу: их нет, а ты должен жить… И в этом глубокий смысл, Дава, глубочайший!.. Это, можно сказать, завещание Фимы, которое ты должен оправдать!.. Твою семью не вернуть, как не вернуть твои ушедшие годы… Наливай…

А Нора — вот она, дивная, несравненная, своенравная, не похожая ни на кого женщина, которая принесет тебе счастье!..

Гоцман, несколько удивленный красноречием приятеля, чокнулся с ним.