Любовь-война

Страстно, напористо, упоенно.

Вот черт… Почему нутро так сладко содрогается от этих воспоминаний? Неужели я хочу повторения?

* * *Когда мы возвращаемся к остальным ребятам, все, разумеется, обращают внимание на наш подпорченный внешний вид. И если я просто перепачкана в земле, то Андрей выглядит так, будто на него напали разбойники.

Громче всех свою жалость выражает Морозова. Она подскакивает к Шульцу с громким воплем «Андрюша» и начинает обхаживать его так, будто он с войны вернулся. Тут же находит в своем рюкзаке влажные салфетки и порывается отчищать его лицо и шею от грязи, но парень, слава богу, не дает Карине этого сделать – забирает из ее рук салфетки и принимается вытираться сам.

Но эту неугомонную девицу так просто не остановить. Следом за салфетками она извлекает из ранца зеленку и начинает активно предлагать Шульцу обработать его раны.

- Андрей, давай я помогу? Совсем не больно будет, - кудахчет она, заглядывая к нему лицо и тыкаясь своими необъятными сиськами в его грудь.

- Спасибо, Карин, не надо, - с улыбкой отказывается он. – Это ж просто царапины, сами заживут.

Она еще долго уговаривает Шульца принять ее помощь, но он неумолимо стоит на своем, мол, я в порядке, обрабатывать ничего не нужно. Не знаю, почему, но отказ Андрея от ее навязчивых предложений ужасно меня радует. Хотя, если подумать, причина, скорее всего, кроется в том, что нежелание парня стать Карининым «пациентом» демонстрирует его не слишком высокую степень заинтересованности. Ведь, если бы она ему сильно нравилась, Шульц бы с удовольствием разрешил ей измазать себя зеленкой, ведь в это довольно интимный процесс… Правда же?

Несмотря на то, что никого, кроме Гуляева, Шульц не посвящает в подробности наших с ним разборок, ребята и учителя все равно кидают на меня осуждающие взгляды. Дескать, ай-ай-ай, как ты могла? В его ложь о ветках, изранивших лицо во время бега по лесу, никто не верит, хоть Андрей и крайне убедительно проталкивает эту версию.

Я вдруг ощущаю, что впечатления от событий прошедшего вечера наваливаются на меня в виде страшной усталости, не только физической, но и моральной, поэтому решаю скрыться от посторонних глаз в палатке, вход в которую намеренно не закрываю. Я ведь как-никак клаустрофоб.

Залезаю в спальный мешок и утомленно прикрываю веки, надеясь на скорый сон, но сознание слишком взбудоражено и явно не собирается успокаиваться. Наоборот, оно, будто издеваясь, подкидывает вызывающие смущение картинки – потрясающий пресс Шульца, который он обнажил на физкультуре, стянув с себя майку, его припухшие от недавнего поцелуя губы, изумрудные глаза, от взгляда которых исчезает моя воля…

Боже мой, вот это я попала.