Иван Опалин

Я вас выписал, а если вы после этого умирать раздумали, так это ваше дело, и нечего меня припутывать. У меня все бумаги в порядке. Если каждый, кто помер, решит после этого жить — это ж какая путаница в документах начнется. Нет, по-нашему, если помер, так уж помер, с концами, так сказать, и незачем людей смущать…

— Я не умирала! — крикнула Маруся, теряя самообладание. — Не умирала я!

И, махнув сумочкой в сторону управдома, разразилась слезами.

— Товарищ, вы издеваетесь? — мрачно спросил Опалин. — Человек жив, а вы записали его в мертвецы, чтобы занять его жилплощадь…"

"Тут в глубоко посаженных глазках мелькнули колючие огонечки, и Ванечка понял, что его собеседник просто так не сдастся.

— Это серьезное обвинение, товарищ, — сказал управдом, — только вот его доказать нужно. Меня, знаете ли, в прошлом пытались обвинить… словом, пытались, да вот только не вышло у них ничего. И вообще, если гражданка Смирнова считает, что она не умирала и по-прежнему имеет право проживать в нашем доме, пусть идет в суд. По документам она значится мертвой, так что говорить не о чем.

И он с победным видом откинулся на спинку стула.

«Эх, был бы я старше… — мелькнуло в голове у Опалина. — Или нет, в форме надо было прийти. Тогда он бы не осмеливался так со мной разговаривать…»

— Куда вы дели ее вещи? — спросил он вслух.

Глазки управдома забегали.

— Вещи? Какие вещи?

— Те, что были в ее комнате. Ну?

— Ах, вещи! — Червяков поскреб щеку, буравя Опалина взглядом. — Должно быть, они все еще в ее комнате. Не интересовался. Нам чужого не надо, — прибавил он со смешком.

— Кем вам приходится гражданка Брындина? — спросил Опалин.

— Допустим, племянница, — ответил управдом.

 — Хотя я не понимаю, какое отношение это имеет к нашему делу. И вообще, насколько мне известно, — прибавил он с достоинством, — иметь племянниц советская власть не запрещает.

Он выглядел настолько уверенным в себе, что у Опалина руки зачесались съездить ему по физиономии. Но представитель уголовного розыска обязан действовать в рамках закона, и тут начиналась главная сложность. Управдом Червяков действительно имел право выписать Марусю, коль скоро ее смерть была зафиксирована официально. И Опалин просто не мог ничего ему предъявить.

— Пошли отсюда, — сказал он Марусе. — Навестим гражданку Брындину, что ли…

Но у Ванечки был тонкий слух, и, выходя из кабинета, он различил преданное блеянье Мити, обращенное к патрону:

— Как вы его срезали, Галактион Степаныч! Тоже мне, угрозыск… Кого только туда не берут!

— Честному человеку никого не стоит бояться, — ответил ему Червяков самодовольно, но, не удержавшись, все-таки хихикнул. И когда Опалин поднимался по ступеням, в голове у него еще звучал этот мерзкий смешок.