Иван Опалин

У тебя, говорит, талант к языкам. С французским и немецким сейчас много кого, а вот с английским — мало. Учи английский. Ну, она и стала учить. Потом он ее сюда, в «Интурист», пристроил. А потом его замели. По пятьдесят восьмой. Она против него показания давала и вообще от него отреклась. Некоторые думали, ее тоже того, заметут за компанию. Но не замели и даже с работы не погнали.

— А как к ней тут относились?

— Бабы? Терпеть не могли. Мужики получше, это да. Интересовались. — Клава нахмурилась. — Слушай, только давай договоримся: я тебе это рассказываю вроде как под большим секретом.

Никаких бумажек или, как там у вас принято, я подписывать не буду, ясно? Мне неприятности на работе не нужны. Тут все стукачи, но им не понравится, если про них тоже начнут всякое рассказывать…

— Клава, ты золотая женщина, — серьезно ответил Казачинский. — Какие неприятности? Я вообще тут кофе пью, и говорим мы… о погоде.

— О погоде? Ну ладно. — Клава улыбнулась, и на щеках ее вспыхнули такие обольстительные ямочки, что Юра на несколько мгновений напрочь утратил дар речи. — Еще о погоде рассказать? Про дождик, про облачность, про снежок? Давай, спрашивай, пока никто не пришел.

— У Пыжовой был кто-нибудь?

— В смысле, постоянный? Был, конечно. Орехов… нет, Орешников. Он в ВОКСе работает.

— Это Всесоюзное общество культурных связей? — сообразил Казачинский.

— Оно.

— Какие у них были отношения?

— Ну, какие, какие… Он пожиже, чем ее бывший, конечно. Она его при себе держала — Орешникова, в смысле, — потому что никто получше не подворачивался.

— Она сама так тебе сказала? — небрежно спросил Юра.

— Не мне, Рейсихе. Но разговор был при мне, это да. Кто ее убил-то?

Казачинский ограничился тем, что развел руками.

— Мы только это дело получили. Ее даже опознать долго не могли — нашли без документов. Не знаешь, что она могла ночью в районе Никитского бульвара делать? В гостях была или, может, родня там живет?

— Никитского… — Клава задумалась, — да нет вроде. Орешников на другом конце Москвы — на улице Чернышевского. А сама она вроде на Садовой-Самотечной.

Не Клава, а просто клад. Или кладезь. Юра поймал себя на желании расцеловать буфетчицу.

— А подруги у нее были какие-нибудь?

— Какие подруги? Я ж говорю — она сука была.

Ну, вертелись вокруг нее разные бабы, которым она сбывала лишние вещи. Но это ж не подруги.

Дверь буфета отворилась, на пороге возникли две женские фигуры. Казачинский понял, что пора закругляться.

— Сколько я тебе должен? — спросил он.

— Нисколько. Не путай мне отчетность.

Юра не стал спорить, лишь оторвал кусок бумажной салфетки и написал на нем свой номер.

— Вот если захочешь мне позвонить. Днем скорее всего ответит женщина — это моя сестра. Я ее предупрежу, она мне передаст все, что ты скажешь.