Иван Опалин

Если Орешников таскал труп туда-сюда, то где-то эта набойка могла остаться… Антон!

— А?

— Ты будешь сопровождать Петровича к товарищу Орешникову. Доставьте товарища сюда немедленно.

— А если он откажется?

— Скажите ему, он арестован по сто сорок пятой статье УПК. — Эта статья разрешала задержать подозреваемого на две недели, за которые милиция или следователь обязаны были собрать достаточное количество улик.

— Ваня, для ареста по сто сорок пятой все равно нужна санкция прокурора, — негромко напомнил Петрович.

— Не дадут мне ни черта, — неожиданно обозлился Опалин.

 — А если дадут, то через неделю или через месяц. Я слишком многого прошу? Притащите его сюда, остальное я беру на себя!

— Я поеду с Петровичем, — вмешался Казачинский. — А Антон с экспертом и фотографом потом займется квартирой Орешникова. И машиной, само собой.

— Не возражаю, — отозвался Опалин.

Он досадовал на себя за то, что сорвался в присутствии подчиненных, но они дружно сделали вид, что ничего не заметили и не обиделись, и оттого ему стало еще более досадно.

Петрович с Казачинским ушли, а проголодавшийся Антон отправился в столовую.

Вспомнив о Твердовском, Опалин позвонил начальнику и изложил свои доводы.

— Шатко, — заметил Николай Леонтьевич, подумав. — Очень шатко. Но у тебя, Ваня, сначала шатко, потом железно… — Он немного промолчал. — Тебе что-нибудь нужно?

— Да. Лист плотной бумаги, которую художники используют для рисования.

— Лист или альбом?

— Одного листа достаточно.

— Не буду спрашивать о твоих планах, — проворчал Николай Леонтьевич. — Потом сам расскажешь… Лист тебе пришлю.

Минуты тянулись томительно медленно. Антон вернулся с обеда, сунулся в дверь, но, увидев выражение лица Опалина, счел за лучшее ретироваться.

Явился посыльный от Твердовского с пачкой бумаги для рисования. Опалин выбрал один лист, а остальные вернул. Снова он был один в кабинете, и снова плелись минуты — неспешным черепашьим шагом, приводящим в отчаяние. Он курил папиросы, одну за другой, и думал. Три дела из четырех спрятал в сейф, а четвертое, об убийстве Екатерины Пыжовой, держал перед собой, положив чистый лист под верхнюю обложку.

И наконец — вот они. Звук широких шагов Юры, почти неслышная поступь Петровича и шарканье подозреваемого.

Протестующий блеющий голос. Опалин затушил папиросу, открыл дело и притворился, будто изучает его. Стук.

— Да-да, войдите!

Петрович вошел первым, затем Казачинский подтолкнул бледного, растерянного гражданина в добротном пальто с бобровым воротником. Гражданин носил роговые очки, делавшие его старше, но Опалин с ходу определил, что незнакомец молод — явно моложе тридцати — и вдобавок отчаянно трусит. Макушкой он едва доставал до плеча Петровичу.