Марь

На нее он уже давно глаз положил. А что, девка она ладная, недаром у нее чуть ли не каждый день женихи меняются. Ну а чем Димка хуже других? То, что слегка причокнутый, – так это еще лучше. Ей что нужно? Чтобы кавалер был веселый, чтобы умел составить компанию, а если надо, то и потискать когда. Шалава – но какая!.. С ней интересно, это же не Верка. Та воспитанная и культурная, а с такими только в театр ходить. А Димуля человек молодой, ему куража хочется. Но с женой такой не покуражишься. Она домоседка и застолий не любит. Хочет, чтоб все было культурненько да пристойненько.

Фу, даже противно об этом думать. С такой быстро в старика превратишься. Все, надоело! Надо начинать другую жизнь…

Димка вновь распалял себя. Мерзко, мерзко было у него на душе, наверное, он и впрямь двинет к Любке. И не важно, хорошо ли он поступит по отношению к Веруне или нет, – главное, он так хочет. Ну почему он должен все делать с оглядкой? Кто она такая, эта Веруня? Ну да, она его жена, но это ведь такая условность, которая при близком рассмотрении не делает человека с человеком роднее, чем собаку с кошкой.

Димка нехотя поднялся и, отряхиваясь от снега, пошел прямиком к Любкиному дому.

По пути, чтобы не показаться жлобом, зашел в магазин и купил бутылку «Пшеничной»."

"Когда шел к Любке на другой конец поселка, успел наговориться сам с собой. Вот сейчас, рассуждал он, все о каком-то светлом будущем говорят. Но оно, мол, это светлое будущее само не придет – его надо построить. Но вот как он, Димка, может строить эту новую жизнь, коли у него своя личная не устроена? Кто в этом виноват? А черт его знает. Раньше как-то о серьезных вещах ему не приходилось задумываться, а теперь вот нате вам… Обязанности, что ли, в связи с семейным бременем появились?.

. Мудрые люди говорят, что нужно время, чтобы и к шапке-то привыкнуть. А тут уже не шапка – тут целая чужая жизнь. А это такой груз. «И зачем я женился? – удивляется Димыч. – Жил бы сейчас припеваючи и ни о чем бы не думал…» Вот и потянуло его к Любке, чтоб отвести душу. Чтобы вспомнить свою прошлую бесшабашную жизнь, где не было ни тревог, ни крутых дорог. Где проснешься утром у чужой женщины, а у тебя никаких обязанностей перед ней, кроме как вовремя смыться.

Возле крыльца Любкиного пятистенка побрехивал старый кобель.

Он до того был стар и до того привык ко всякого рода посторонним, что, наверное, это уже и не он брехал вовсе, а его собачьи гены.

Войдя в сени, Димыч двумя руками потянул на себя примерзшую к косяку обитую мешковиной дверь и просунулся внутрь.

– К вам можно?

– Милости просим… – удивленно уставилась на Димку завклубша, молодая разбитная бабенка с лучистыми глазами и трогающим душу грудным голосом.

На кухне уже басили мужские голоса, чуток промытые водкой.

– Вы ко мне?..