На осколках разбитых надежд (СИ)

Другие два расстреляли его на моих глазах прямо в воздухе. Мы нашли тело только спустя четыре дня, когда его прибило к берегу. Я навсегда запомнил день его гибели. И каждый раз думаю, что я сделал не так тогда, и что мог бы, чтобы все было иначе.

Он помолчал немного. Потом погасил окурок и повернулся к Лене, замершей на месте.

— Сегодня двадцать пятое июня, — произнес Рихард, глядя в ее глаза. У нее тут же задрожала нижняя губа, выдавая, что она находится на грани, и вот-вот заплачет. Лене пришлось сжать губы с силой, чтобы скрыть это, но она видела, что опоздала. Как он узнал? Откуда? Кто сказал ему? Никому она не рассказывала в подробностях о том, что произошло, и уже тем более не называла дат.

— Я знаю, что в этот день началась бомбардировка Минска. Ты тоже потеряла кого-то близкого, верно?

— Тоже? — переспросила Лена, уязвленная этим сравнением. — Я бы не ставила в один ряд смерть немецкого летчика и… Подслушивала ли я сегодня встречу? Да, я слушала. Я слушала, чтобы узнать, говорите ли своим детям о том, что происходит на самом деле? Но нет — кто же такое скажет?! Для немецких детей вы — рыцари неба, ведущие дуэли в воздухе.

— Война жестока, Лена, но это война! — отрезал Рихард, не меняя тона своего голоса.

— А для советских детей — вы убийцы. Потому что это было именно убийство. И никак иначе. Потому что ваши доблестные рыцари неба расстреливали беззащитных людей.

— Чушь! — скрестил руки на груди Рихард. — При бомбардировках не стреляют. У группы другие задачи. Ты ошиблась.

— Ее звали Люша. Она не могла выговорить свое имя, когда была крохой. Только Люша. Так и звали. Ей было всего пять с половиной лет. В этом году мы бы повели ее в первый класс и вплели бы ей белые банты в косы.

Такие же банты, как у той девочки, которая спрашивала сегодня о страхе полета.

Рихард ничего не сказал в ответ. Только смотрел прямо в ее глаза. Внимательно. Даже не моргая, как показалось Лене. Она никак не могла понять, что за мысли сейчас ходят в его голове. Но ее вдруг захлестнуло бурным потоком воспоминаний и сдерживаемых столько времени эмоций, что она уже никак не могла остановиться, а все говорила и говорила:

— Я сделала ей самолетик из бумаги. Меня научил Котя когда-то. Я думала, что эта бумажная забава отвлечет ее от мыслей о жажде.

Потому что воды осталось всего чуть-чуть, а мы даже не знали, когда доберемся до колодца. Я делала все, чтобы она не думала о том, что ей хочется пить. А потом прилетели настоящие самолеты… Мы были в чистом поле. Рядом не было ничего, что могло бы интересовать их. Только беженцы — женщины, дети, старики. Но они все равно…"

"Она отпустила ладонь Люши всего на секунду, когда упала. И думала при этом только о том, что повредила ногу. Не о том, что потеряла племянницу.