На осколках разбитых надежд (СИ)

Их всех троих ждала смерть или заключение в лагере.

— Мне один из мальцов в тюрьме об том казал. Он по-немецки разумеет. Не як ты. Но наловчился малый. Смышленый, — сказала Катя. — И что с ним буде-то?

— Я не знаю, — прошептала Лена, хотя понимала, что вопрос был риторическим.

— Когда ж наша армия выдавит эту гадину из Советов?! Когда ж придут за нами? — сжала руки Катерина в приступе отчаяния. — Скольки ж можно мучиться-то нам всем?

На этот раз Лена промолчала. Ее удивил рассказ Кати об увиденном в городской тюрьме. Она привыкла к жестокости и непримиримости немцев к тем, кто не считался ими одной крови, но для нее было удивительно понимать, что и к своим соотечественникам они не знали милости.

И жестоко карали без всякой пощады."

"Катерина не долго пробыла в камере, как рассказала дальше. Спустя пару часов, показавшихся, впрочем, ей невыносимо долгими, за ней пришли. Она испугалась, что ее убьют прямо сейчас, разрыдалась, стала отбиваться от солдат. А оказалось, что ее отпускали — во дворе ее ждал фон Ренбек, стоя у своего автомобиля и раздраженно барабаня пальцами по крыше кузова.

И точно так же раздраженно барабанил по рулю всю дорогу, пока ехали из города до замка, пугая Катю выражением лица и злостью, которая угадывалась в каждом его движении.

— Он был здеся, — сказала Катя, переплетая пальцы рук в волнении. — Немчик. Приходил досюдова.

— Сегодня вечером? — спросила Лена, затаив дыхание.

— И сегодня, и тогда, — Катя посмотрела в упор на Лену. Даже в полумраке комнаты было видно, как сверкают ее глаза. — И не надо тута мне болтать, что то не он был. Я их погану мову ни с чем не спутаю! Что ты робишь?! На что тебе он сдался?! Ты ж разумеешь, что с тобой зробят, коли все всплывет! Ты говорила мне о поляке, тот, что с Войтеком служил, Михал, помнишь? Повесили его прям у тюрьмы на плочше.

С табличкою той самой. И что-то не видала я, чтоб рядом немка болталася!

— Перестань…

Хотелось крикнуть, а с губ сорвался только шепот. Лена откинулась в подушки, пряча лицо, чтобы не видеть этого укоряющего взгляда. Будто сам разум заговорил сейчас, а не Катя. И боль в местах следов от ударов услужливо напомнила о том, какими могут быть последствия за нарушение немецких законов.

Пусть и не по своей воле.

— Я устала и хочу спать, — только и сказала, надеясь, что Катя уйдет к себе и оставит ее в покое. И заплакала отчего-то, когда осталась одна. То ли себя жалея, то ли о чем-то другом, чему и сама не могла дать определение. А наплакавшись, провалилась в сон да такой глубокий, что проспала более десяти часов кряду, чего давно не случалось уже. Испугалась, когда взглянула на циферблат будильника, звон которого, наверное, даже не услышала.