На осколках разбитых надежд (СИ)

О том, как пыталась предупредить Якова, заметив усиление сопровождения Ротбауэра, и как попала в число угнанных на работы в Германии. Рассказала о том страшном пути в товарных вагонах, о «рабочем аукционе», где немцы покупали себе русских рабов, и о том, как оказалась в Розенбурге служанкой. Как познакомилась с Войтеком, работавшим на англичан, как собирала сведения для него, о явке на Вальдштрассе. Но о своих чувствах к Рихарду интуитивно умолчала, подмечая острую реакцию Соболева при каждом упоминании немецких обитателей замка и особенно офицера люфтваффе.

— Я все равно не понимаю, — лишь раз прервал ее рассказ Костя, словно подсказывая молчать о другой стороне ее истории, когда она рассказала, как Рихард спас беглянок от эсэсовцев.

 — Почему этот немецкий ублюдок не сдал вас тогда? С чего вдруг такое милосердие к вам, русским служанкам?

— Все люди разные, — осторожно выбирая слова, произнесла Лена.

— Фашисты — не люди, — отрезал Костя, шевельнув желваками, словно одно даже слово «фашисты» ему было ненавистно произносить. — По крайней мере, не нацистские армейские марионетки фюрера.

Как можно было, слыша это, рассказать ее историю полностью? Как не умолчать о Рихарде? При том, какую часть жизни Лены он занимал, и какую огромную часть сердца навсегда завоевал, это казалось невозможным, но все-таки ей это удалось.

Провал явки на Вальдштрассе. Приезд Ротбауэра в Розенбург, так неожиданно совпавший с этим событием. Арест. Неожиданное спасение поляками по пути в лагерь. И вот она здесь, в предместье Дрездена, спасенная когда-то от смерти Гизбрехтами.

Обреченная с тех пор жить под немецким именем. Обреченная стать чужой для своих…"

"В конце ее истории Соболев ничего не сказал.

Резко поднялся с места и прошелся молча по комнате, задержавшись у буфета, на полках которого стояли фотографии в рамках. Наверное, она слишком часто смотрела на лицо Рихарда на фотокарточке, когда рассказывала о прошлом, подумала Лена, заметив его неподдельный интерес. А может, немецкая форма привлекла его внимание. Он долго смотрел на фотокарточки — на лица Вилли и Рихарда. А потом легкими щелчками опрокинул рамки с опор.

— Как-то все так странно выходит, — задумчиво произнес Соболев. — Не немцы, а сплошь и рядом доброта и милосердие.

И все они готовы помочь тебе. Почему? Для чего им, нацистам, рисковать собой ради какой-то русской? При том, что для них ты была унтерменш, «недочеловек», как и все советские люди.

— Ты можешь спросить Кристль об этом, — предложила Лена, чувствуя обиду за чету Гизбрехт, которую Костя сразу же причислил к нацистам. — Я не могу ответить за нее. Но все, что я рассказала — истинная правда. Я не солгала ни в чем.

Лишь умолчала о некоторых важных деталях, как напомнила совесть.