Монастырь (СИ)

Осторожные ласки Ксанте – Себастьяна Сальярси – действовали на юношу так же, как и в тот памятный вечер: тепло от пальцев расходилось по телу, такое обманчиво-естественное, что...

Он всегда избегал прикосновений, неожиданно осознал Этьен. Они могли беседовать, разбирать непонятные и запутанные места в философских и богословских трудах, рассуждать о вещах и событиях, за одно упоминание которых следовало бы обвинить в ереси... но падре не позволял себе даже случайных касаний, когда две руки встречались над страницей. Значило ли это, что... он не считал себя вправе? Нет, ну не могло такого быть – у падре Себастьяна в монастыре была совершенно определенная репутация, а у Этьена – подозрение, что этой репутацией он был в немалой мере обязан своему брату.

Или – что?

Юноша перехватил руку инквизитора, медленно провел подушечками пальцев по запястью – абсолютно невинное прикосновение. У Себастьяна... то есть у Антуана здесь был шрам, но Этьен проверял вовсе не это.

Ксанте замер. Его предательское сердце билось слишком часто. Глядя на юношу, он ждал – сам не знал, что именно. Старался не выказать и дальше свою симпатию.

Она была его личной тайной. Мальчик слишком быстро вырос, был так внимателен к книгам. Когда умер старый библиотекарь, не стоял вопрос, кому доверить труды ученых, поэтов, философов. Этьен любил книги... И инквизитор, приезжая в монастырь, когда того требовали дела, всегда проводил время рядом с тем, кто пробуждал в нем счастье – крохотную искру, которая согревала душу.

– Знал... – повторил завороженно мужчина, позволяя пальцам удерживать запястье. – Сильно бьется?

– Сильно, – выдохнул библиотекарь. Глаза в глаза. Слишком близко. Они как будто были заключены в заколдованный круг, из которого поодиночке не было ходу – только вместе.

Это и пугало, и...

– Я уже и так с головой выдал себя, Этьен. Куда дальше? Ты... – Ксанте сорвался. Он знал это точно, но наклонился и коснулся губами губ юноши. Проклиная себя, ненавидя... понимая, что назад дороги не будет и что его маленький еретик, словно расцветший в ноябре одуванчик – такой же яркий, такой же тянущийся к свету, когда вокруг увядают последние краски осени.

Это было страшно и завораживающе одновременно – знакомое до безумия, до задыхания и острой тоски лицо.

.. ближе, чем вдох, дальше, чем край света. Болезненно-четкое осознание, что человек, который сейчас склонился к тебе, чтобы обжечь твои губы своим клеймом – не тот, о котором ты с томительной нежностью думал по вечерам. И – понимание, что несмотря на это...

Короткое касание, заставившее Этьена вздрогнуть всем телом. Неожиданно и ожидаемо.

– Я... нет... – расширившиеся в изумлении светлые глаза, пальцы, впившиеся изо всех сил в руку инквизитора, лучше всяких слов показывали истинную реакцию.