Музыкальная шкатулка Анны Монс

То она со служанками беседует, и дуры эти, рассевшись по лавкам, слушают ее, рты разинув, как птенцы глупые. А она и рада, сочиняет сказки о чудесах земель дальних. Может, конечно, и не сочиняет. О себе старушка рассказывала мало, нехотя, только оговаривалась, что, мол, хватило в ее жизни дорог и бродить бы ей до самой смерти, если б не доброта Анны.

Звать себя велела Апраксией, но слуги почтительно именовали богомолицу матушкой.

Она же лишь усмехалась да кивала, а когда кто-либо, осмелев, испрашивал ее благословения, Апраксия отвечала так:

– Не у меня просить надобно, – она крестилась, и, насколько Анна вообще понимала эту странную женщину, вполне искренне.

 – У Господа нашего! Сходи в церковь, преклони колени, поставь свечку – и благословен будешь. А я – лишь человек…

Она и правда не требовала ни награды за свое служение, ни почестей, и в доме довольствовалась малым. Ела лишь нескоромную пищу, даже когда поста не было, а уж если он случался, Апраксия порою и вовсе отказывалась от еды и могла голодать подолгу.

– Что я, – отмахивалась она от вопросов.

 – Вот истинные схимники, те и месяц целый способны на росе одной жить, той, которую Господь на травах рассыпает. А слышала я, будто есть святые, вовсе с обретения святости от мирской пищи отказавшиеся. Так и живут, молитвами да милостью Божией.

Это не было лицемерием, она и правда верила – истово, искренне, и молитвы ее были столь горячи, что Анна попросила поминать в них ее имя, да и Петрово тоже. Пусть уж сбережет его, окаянного, Бог.

Не менялась сперва Апраксия, оставаясь и наедине с Анной. Им не мешали, думали, будто наставляет святая женщина немку в истинной вере.

И свои же слуги, прежде лишь крестившиеся вослед хозяйке, вдруг стали улыбаться, точно Анна и правда собиралась совершить некий предобрый поступок.

Знали бы они…

За запертой дверью покоев Анны Апраксия преображалась. Она распрямляла сгорбленную спину, поводила плечами, словно сбрасывая с них неимоверную тяжесть, и черным платком отирала лицо. От жеста этого исчезали морщины, щеки становились более пухлыми, а подбородок – мяконьким.

– Садись, красавица, – всегда одинаково говорила Апраксия, указывая на креслице.

Для гаданий она облюбовала небольшой круглый столик изящной работы.

– Садись и слушай…

Знакомая, поистершаяся от прежних гаданий колода появлялась из складок юбки. И карты, послушные коротеньким пальчикам, мелькали быстро.

– Коснись, – она совала колоду под руку Анны, и когда та осторожно, дрожащей рукой – уж сколько времени минуло, а Анна не в состоянии была одолеть страх – касалась карт, ловко ее отдергивала. Сдвигала.