Наследие

 – За исключением того, что, очевидно, у них сложилось впечатление, будто Фил согласился за вас обоих.

Я, черт возьми, едва не швырнул телефон с балкона. Я отступаю и едва сдерживаюсь, чтобы не сорваться. Я обретаю самообладание только тогда, когда понимаю, что могу попасть телефоном в кого-нибудь внизу.

– Черт возьми, нет, Лэндон. Ты понял? – Я сжимаю телефон крепче и чувствую, как пластиковый корпус начинает трещать. – Скажи им, чтобы отвалили. Он не имеет права решать за меня. Никогда.

– Безусловно. Я тебя понимаю.

– Они не посадят меня на одну съемочную площадку с ним, даже если приставят к виску пистолет.

– Я понимаю это, Гаррет. Я знаю. – Еще одна нервирующая пауза. – Я позвоню им. – Он откашливается. – Но вот в чем дело. Насколько они могут судить, ты взял на себя обязательство сделать это. Если я вернусь и скажу им, что ты не участвуешь, это будет выглядеть не очень хорошо.

– Да мне плевать.

– Нет, я знаю. Это – особые обстоятельства. Только они этого не знают. И они могут начать задаваться вопросом, нет ли тут чего-то еще.

– Может, не начнут, – бормочу я сквозь стиснутые зубы.

Еще немного, и я сотру зубы в порошок.

– Гарантирую, это породит вопросы. Из тех, которые превратятся в снежный ком. Готовы ли вы к тому, что произойдет, когда люди начнут задаваться вопросом, что случилось между ними? Почему ты отказываешься дать интервью вместе с отцом? А я скажу тебе, как это выглядит. Они начнут звонить твоим товарищам по команде, старым друзьям по колледжу, какому-нибудь парню, который учился с тобой в третьем классе, чтобы расспросить о твоей семье и отношениях с твоим отцом. Ты можешь ручаться за то, что они скажут?

Я делаю неглубокий, прерывистый вдох.

К черту. Все это.

Ради собственной карьеры я несколько лет был вынужден притворяться. Избежать этого было невозможно, Фил Грэхем – одно из самых громких имен американского хоккея. Было два варианта: либо выставить нашу травму на всеобщее обозрение, либо притворяться счастливой семьей. Я выбрал последнее, потому что первое слишком… Боже, это слишком унизительно."

"От мысли о том, что весь мир увидит во мне жертву, меня тошнит. Ханна уже поднимала этот вопрос раньше, спросив, может, пришло время рассказать о поступках моего отца, чтобы знали, какого человека они обожествляют.

Но какой ценой? Внезапно я превращусь из хоккеиста в «хоккеиста, которого избивал отец». Я хочу, чтобы меня судили за мои навыки на льду, а не препарировали и жалели. Я не хочу, чтобы посторонние знали о моих делах. От одной мысли об этом мне становится дурно.

Последние несколько лет я прекрасно подыгрывал, притворяясь. Теперь по какой-то необъяснимой причине отец, похоже, намерен еще сильнее усложнить мою жизнь.