Наследник

Мимолетный жест, наполненный удивительной властностью, — и стольники с кравчим едва ли не бегом забрали полупустые блюда, не забыв напоследок согнуться в низких поклонах.

— Ты веселилась. Над чем?

Оставшись наедине со своей служанкой, Димитрий Иоаннович разительно переменился, перестав давить своим недовольством и раздражением. Правда, его взрослость и серьезность не по годам так и осталась, но она уже к ней давно привыкла.

— Узнала, как из топора кашу варить надобно.

Хмыкнув, мальчик поманил ее за собой, а дойдя до комнаты для занятий, немного порылся в своих многочисленных записях и протянул десяток сложенных вдвое листов.

— «Сказ о попе латыньском[132] и работнике его Балде»?..

Прочитав название, Авдотья перевела вопросительный взгляд на своего господина, а тот, слегка улыбнувшись, пообещал:

— Понравится еще больше.

Затем убрал с губ даже намек на улыбку и распорядился доставить к вечеру дюжину больших свечей, кувшин со сбитнем и ведро обычной воды. Как впоследствии оказалось, это был только первый из длинной череды сюрпризов: стоило сумеркам опуститься на Кремль, как царевич тут же кликнул стражу, коей указал перетащить большой стол от окна в самую середку комнаты для занятий. Затем он внимательно осмотрел принесенные ею свечи, более похожие на восковые поленца в руку длиной, самолично укрепив четыре штуки по углам того самого стола. Наполнил десяток одинаковых плошек (а она-то все удивлялась — куда столько?) разноцветными чернилами, придирчиво осмотрел тот самый большой пук уже очиненных гусиных перьев, достал с верхней полки несколько гладко оструганных палочек разного размера…

— Заплети в косу.

Совсем было расстроившаяся Авдотья (мало того что ничего не понятно, так еще и привычного удовольствия лишили!..), услышав столь ясное и понятное распоряжение, немного приободрилась. А в процессе исполнения оного и вовсе утешилась: ведь рано или поздно волосы придется распускать, после чего основательно расчесывать, — вот тогда она и доберет свое.

— Засов."

"Сходив до двери, ведущей из покоев, она послушно задвинула толстую полоску железа в специально вырубленный паз, а когда вернулась, ее господин как раз расстелил на столе самый большой кусок пергамента. Разгладил его, явно оставшись довольным качеством выделки, затем ненадолго ушел в опочивальню, вернувшись в легких льняных портках, такой же рубахе и обутым в мягкие теплые черевички. Увязал толстую змею серебристых волос вокруг шеи, благосклонно принял ее помощь в закатывании длинных рукавов и кивнул на ждущие касания огня белые фитили больших свечей.

— Я буду рисовать подарок батюшке. Сколько — не знаю, но мешать мне нельзя, потому что буду при этом творить особую молитву.