Странная Салли Даймонд

Отец назначил мне индивидуальные сеансы и в своих записях заявлял, что, «несмотря на дефекты Мэри», меня можно реабилитировать.

Восточный совет по вопросам здравоохранения выпустил пресс-релиз с информацией, что Дениз Нортон при трагических обстоятельствах покончила с собой. Подробностей не разглашалось. Имена мамы и отца тоже не придали огласке. Газеты того времени писали, что на совести Конора Гири теперь еще и смерть. По большому счету он и убил Дениз.

Несмотря на то, что после расследования отца оправдали, он понимал, что его репутация в узком мирке ирландской психиатрии безвозвратно утрачена. По взаимному согласию сторон он покинул свой пост.

Удочерить меня было маминой идеей. Они были женаты уже пять лет, а у мамы имелись проблемы с фертильностью. Она не могла иметь собственных детей. Отец же видел в этом шанс искупить вину. В своих записках он говорил, что мое воспитание поможет ему «справиться с угрызениями совести» за смерть Дениз. Восточный совет по вопросам здравоохранения и агентство по усыновлению достигли соглашения, по которому отец и мама официально становились моими приемными родителями. «Это было как ломиться в открытую дверь, – писал отец. – Мы с Джин были единственными взрослыми людьми, на которых Мэри реагировала, и несмотря на то, что я имел отношение к делу о смерти ее матери, все еще был старшим психиатром и сохранил лицензию. Джин была практикующим врачом. Кто лучше нас справился бы с таким искалеченным ребенком?» Так они меня называли. Искалеченный ребенок.

Маму назначили на должность главы терапевтического отделения в Роскоммоне. Отец ушел из практики и вместо этого работал над собственными исследованиями дома. Бумаги по удочерению подписали 30 ноября 1981 года. Мне дали новое имя: Салли Даймонд. Я родилась заново и переехала в Роскоммон со своими новыми родителями.

Хотелось бы мне, чтобы и у мамы сохранились записи с того времени. Я обшарила весь дом в поисках каких-нибудь ее бумаг, но, помню, отец много чего сжег в печи после ее смерти.

После того как я прочла все записи отца, я дала почитать их Анджеле. Она сказала, что они произвели на нее очень тяжелое впечатление. А меня они страшно увлекли. Это было как читать или смотреть про кого-то, жившего давно и далеко.

Я хотела узнать, где сейчас Конор Гири. «С» – это должен быть он. «С» знал, кто я и где живу, и он присутствовал в моей жизни до пяти лет. Полиция сравнила почерк короткой записки «С» со стоматологическими документами, которые Конор Гири вел почти сорок лет назад, и не обнаружила никакого сходства. Но кто еще это мог написать? Я знала, что он должен быть жив.

И теперь мне хотелось держаться подальше от Тоби.

В феврале 2018 года я начала проходить интенсивную терапию с Тиной, психотерапевтом из Роскоммона.