Святой: гарпун для Акулы

 — Какое какао! Машку своей какавой отпаивать будешь, когда я тебя пошинкую!

Представление успеха не имело. Заключенные разбрелись по территории лесозаготовок, а у конвоя Струна уже в печенках сидел.

Старший выводного конвоя, сухопарый прапорщик, осипшим от весеннего холода голосом почти жалобно попросил:

— Кончай поганку наворачивать! Тошнит, Струна, от твоих воплей! Тебе же объяснил человек: нету чая в магазине. Где он тебе возьмет?..

Зек переключился на прапорщика:

— Здравия желаю, товарищ Феликс Эдмундович! Небось сам вечерком с сахаром вприкуску хлебаешь…

— Глохни! — чуть повысив тон, произнес прапорщик.

Он отогнул полу шинели и расстегнул ширинку, намереваясь помочиться на колесо лесовоза.

— Унижаешь мое достоинство! — скорбно заметил зек. — Я с тобой беседую, а ты отливаешь! Беспредел ментовский!

Прапорщик молча сделал свое дело и, переваливаясь с ноги на ногу, медленно двинулся в сторону костра, где обрубщики сучьев жгли сосновые ветки.

— Нет, начальник, постой! — Струна нарывался на скандал. — Почему ты мной брезгуешь? У нас в России теперь демократия и свобода! А ты, сталинский выхухоль…

— Закрой ляпу! Оборзел, зэгара вонючий! — рявкнул начальник конвоя.

Он пригнул лобастую голову и круто развернулся. — Вернемся в лагерь — Вепрю доложу!

Эта фраза произвела магическое действие. Струна сник и даже съежился.

— Прости, Семеныч! Тоска заела без чифиря! Хочешь сигаретку цивильную?

Он заискивающе протянул пачку «Союз — Аполлон».

— Боишься Вепря, — хмыкнул прапорщик, вытягивая из пачки сигарету.

— А кто же его не боится! — вздохнул Струна.

— Это точно! — неожиданно поддержал его начальник конвоя. — Вепря все на зоне боятся, кроме Новикова.

Подполковник Федор Васильевич Котиков держал зону в ежовых рукавицах, а до его прихода колония слыла местом, где блатные творят беспредел.

Низенький, сто шестьдесят два сантиметра ростом, он тем не менее обладал комплекцией борца-тяжеловеса. Его бицепсы равнялись в охвате размеру головного убора. А голова у Федора Васильевича была бычья. Она прочно сидела на кряжистой шее, топорщившейся в области загривка тремя мясистыми складками. Столь же внушительными были и остальные части тела. На икры, к примеру, не натягивались голенища сапог.

Федор Васильевич так и носил сапоги — в гармошку, как дворовый король сталинских времен.

Начинал он карьеру оперуполномоченным. Тогда же, в молодости, при задержании один урка вцепился ему зубами в нос и отхватил самый кончик важного органа.

Федору Васильевичу предлагали сделать пластическую операцию, на что он резонно заметил:

— Не сопаткой детей делать! Пусть остается как есть!

Ущербный нос делал лицо подполковника похожим на добродушное рыльце откормленного хряка.