Фригидная для оборотня многоженца

За летящие в хаотичном порядке золотые частички, там вижу свое спасение.

— Я с тобой, — снова его голос. Он прогоняет страх. Не дает ему еще больше пустить корни во мне. — Почему ты так считаешь? Рассказывай, Вивьен. Ничего не бойся.

У меня возникает дикая потребность, выговориться. Уходят куда-то посторонние мысли, сомнения. Передо мной лишь моя жизнь. И мне надо показать ему все. Рассказать. Разделить свою ношу. Я вроде бы и в сознании. И в тоже время уношусь в прошлое. Смотрю на себя со стороны.

Вот я маленькая девочка. Мама жива. Рядом. Мне хочется как можно больше времени проводить с ней.

Я ее очень люблю. Держусь рукой за замызганный халат. Она разбирает сумку на кухне. Достает какие-то банки-склянки. Объедки с работы. Ура! Сейчас будем кушать!

— Что жрать хочешь? — смеется, показывая отсутствие переднего зуба. Дает мне в руки ложку и одну из банок, — Ох, чтоб вы без мамки делали! Сдохли бы с голоду! А твой батя опять где-то шатается. Сам виноват!

Достает бутылку. Берет грязный стакан и идет к столу. Я сижу в углу и вылавливаю из банки непонятную смесь. Я давно не ела. И чтобы это не было ужасно вкусно.

Через полчаса маму уже шатает. Она закуривает. Смотрит на меня и начинает разговоры. Как она называла это «учить уму разуму».

— Запомни, Вишка, мужики — сволота. Подрастешь чуток, каждый захочет тебя лапать, ты не давай! Секс — это грязь. Секс — это мерзость. С помощью секса мужик бабу использует. Как залез на тебя ухажер, считай, оплевал. Ты хочешь быть оплеванной? — наклоняется ко мне. Теряет равновесие. Покачивается. Стоит на одном колене.

Отрицательно мотаю головой. Я не люблю когда мама такая. Я ее совсем не узнаю. А она все чаще именно такая, заплывшая, опухшая.

Даже голос ее меняется. Становится злым, шипящим.

— Не слышу ответа. Вишка! Ты хочешь, чтоб мужики тебя оплевывали? — подползает ко мне ближе, дышит перегаром.

— Нет, мамочка, — мне страшно. Слезы стекают по моим грязным щекам.

— А они будут! У них между ног есть такой краник, они его открывают и летят плевки. И будешь испорченная. Оплеванная. Люди на улице пальцем будут показывать, — заваливается набок и хохочет.

— Не надо меня оплевывать… Я не хочу… — меня сотрясает истерика, то ли от ее дикого хохота и безумного состояния, то ли от ужасных слов.

— А будешь! Непременно будешь! — тычет мне в лицо пальцем с обломанным наполовину ногтем, и облупившимся розово-грязным лаком. — Твой папаня, знатный плеватель. Видишь, до чего твою мать довел! Все его вина, ууууу, — начинает выть. Подползает обратно к столу и наливает в стакан выпивку. Жадно пьет. Потом снова опускается на пол и продолжает завывания. — Ненавижу урода проклятого. Всю жизнь под откос мою пустил. Вот, Вишка, смотри на мать и не повторяй моих ошибок.