Я – инквизитор

 — Душу укрепим и потрудимся с Богом! Спокойной ночи, Андрюша!

— Спокойной ночи, — эхом отозвался Степаныч.

— Спокойной ночи! — ответил Ласковин и отправился наверх. Заснул без всякого снотворного, надо сказать.

Примерно через полчаса после ухода Андрея Смушко отложил газету и посмотрел на своего духовного отца. Отец Егорий по вечернему обыкновению читал Писание. Лицо при этом держал строгое, сосредоточенное и сидел прямо, словно бы подтянувшись.

— Батюшка, — произнес Смушко. — Извини, отрываю тебя, хочу спросить…

— Да? — благожелательно откликнулся отец Егорий.

— Зачем тебе этот парень?

— Нужен, — голос Игоря Саввича стал строг. — Всякая душа человеческая нам надобна!

— Я спросил, — терпеливо и мягко проговорил Смушко, — не для чего нам эта душа, а для чего тебе этот парень? Только не сердись! — поспешно добавил он, увидя, как встопорщились брови отца Егория. — Вижу ведь: место особое при себе ты ему назначил.

— Глазастый, — буркнул Игорь Саввич. — Ревнуешь, староста?

— Бог с тобой, батюшка! — воскликнул Смушко. — Какая тут ревность? Беспокойство одно… Но немалое беспокойство!

— Он опасен! — заявил Смушко.

— Глупости! — отрезал отец Егорий. — Грехи я ему отпустил, и ответ теперь перед Господом — мой. А человек он не порченый, то я знаю!

— Не о том речь, — возразил Степаныч. — Батюшка, послушай меня! Вот собака такая есть — бультерьер…

— Этот, что мордой на носорога похож? Ну, знаю. Ты мне зубы не заговаривай!

— Погоди, батюшка, дослушай! Хотел я таких собачек для общины нашей приобрести, в охрану…

— У тебя на этой охране — бзик! — Игорь Саввич покачал головой.

— Да слушай же ты, наконец! — не выдержав, возмутился Григорий Степанович.

— Слушаю, слушаю. — Отец Егорий ухмыльнулся в бороду. — Бультерьер, значит?

— Вот именно. Предан, бесстрашен, а если вцепится, умрет — не отпустит! Хотел купить, да отговорили меня. Порода, говорят, неустойчивая стала: то слишком добрые вырастают, то, наоборот, неуправляемые. На хозяина кидаются даже, а зазеваешься — насмерть невинного человека искалечат. Пришлось вот этих немецких волков завести, хоть и не люблю их. Так я к чему веду: Андрей — человек неплохой. Вежливый, образованный, о правде понятие имеет, но свое понятие.

— Порода, говоришь, неустойчивая? — усмехнулся отец Егорий. — Учту. Однако ж, может, не беспокойство это, а потребность к действию? Жизнь, а?

Степаныч пожал плечами.

— Ладно, — сказал отец Егорий. — Есть и то еще, о чем говорить не собираюсь. Даже тебе. А оттеснить его от меня и не думай! Я сам бультерьер: вцеплюсь — не отпущу. Дошло?

— Вполне, — ответил Степаныч. — Я ведь думал: знаю, чего ты не знаешь.