Я – инквизитор

Как откажешь несчастному человеку, больному, страдающему…

Андрей попытался определить, говорит она искренне или лукавит, но не сумел.

— Как откажешь? — Антонина наклонилась вперед, поймала его взгляд. — Ну вот и приходится беречься… и беречь! (Улыбка. Намек?) Я ведь всякие болезни лечу: и недуги любовные, и бессилие мужское…

Антонина потянулась к кастрюльке, приоткрыла крышку шерстяной рукавичкой, понюхала, взяла щепоть соли и отправила в варево.

— Как суп варишь! — не выдержал Ласковин.

— Соль, — назидательно сказала женщина, — это земная вечная сила! В океане соль, в крови твоей соль.

Без соли жизни нет!

— А что там кроме соли? — спросил Андрей.

— А правда то, что сказать нельзя! — Антонина взглянула, наклонив голову. — Особенно мужчине! Если мужчине о женской ворожбе рассказать — большое горе случится! Пойдем-ка в комнату!

Все той же рукавичкой подхватив кастрюльку с огня, Антонина выключила газ и, покачивая бедрами, направилась в комнату.

— Садись! — распорядилась она. — Нет, сюда, за стол садись!

Что-то между ними изменилось. Андрей и эта женщина словно бы вдруг стали давними знакомыми.

Взяв прямоугольное зеркало, ворожея установила его на столе напротив Ласковина.

Теперь он мог любоваться собственной физиономией. Потом появилась свеча, толстая, белая как молоко, на подставке в форме пятиконечной звезды из бронзы. Кастрюлька появилась в последнюю очередь. Антонина сняла крышку. От «зелья» поднимался густой пар.

— Ложку-то дашь? — спросил Ласковин, усмехнувшись. — Или так лакать полагается?

— Не полагается. Это не едят и не пьют. Сиди спокойно!

Антонина зажгла свечу и вынула из ящика шкафа деревянную дудочку. Подержала над огнем.

Дудочка, как и ложка, которой ворожея мешала варево, была сделана вручную и не очень аккуратно. Следы ножа были хорошо заметны на желтоватой древесине. К удивлению Ласковина, выдержанная над язычком пламени поверхность покрылась не черной копотью, а каким-то серебристым, похожим на иней налетом.

Щелкнул выключатель, и комната погрузилась в темноту, рассеиваемую лишь пламенем свечки и его отражением в зеркале. Сумрачный свет снаружи не проникал сквозь задернутые шторы. Рыжий огонек приплясывал, словно от дыхания.

— Смотри на себя! — распорядилась Антонина.

 — Сосредоточься на отражении!

Андрей попытался, но чем дальше, тем это было трудней. Мешал трепещущий язычок огня, мешал пахучий мутный пар, поднимавшийся над кастрюлькой. Мешало то, что стоит чуть-чуть откинуть голову — и упрешься затылком в мягкую женскую грудь.

Протяжный высокий гнусавый звук раздался над головой.

«Дудочка, — сообразил Андрей. — Та самая».

Тон звука поменялся. Как и первый, он был некрасив. Вызывал ощущение неудобства. Как надоевшая боль. Андрей глубоко вздохнул.