Я – инквизитор

Ты — владыка, Ты — Миров, люди — твои. Их жизнь — твоя. Ты даешь ее. Так по правде.

— Жизнь — от Бога! — возразил Андрей. — Нет у человека права на чужую жизнь!

— Бог? — произнес двойник с ноткой сомнения. — Какой Бог? Твой? Или чужой?

— Бог един! — сказал Ласковин.

— А хоть и так! Своих выдать не смей!

— К чему клонишь? — спросил Ласковин. — Чего от меня хочешь? Говори прямо!

— Прямо, владыка, даже стрела не летит! — усмехнулся бородач. — Тебе ль не знать? Нет града без стен!

— Наши города без стен, — сказал Ласковин.

— Знаю. Ты — их ограда. Но чужие входят и творят что пожелают.

Трудно тебе. Мир — твой. Власть — твоя отроду. Но ни дружины нет у тебя, ни права. Чужие выбирают властителей под стать себе. Чужие тянутся к чужому, и в личинах они, как плясуны на пиру. Только Бог узнает их и указует владыке: убей! Но ты, господин, не слышишь. И надобен тебе пес, чтобы чуял злое!

— Не понимаю, — признался Андрей.

— И дан тебе пес, — не обращая внимания на его реплику, продолжал двойник. — Бог нашепчет ему, он облает, ты убьешь.

Андрей вдруг сообразил, на кого намекает бородач, — на отца Егория! И, рассердившись, собрался ответить резко, но… что толку оскорблять того, кто не понимает.

А двойник не понимал. Он был убежден в своем, и ему было хорошо в своем убеждении. Но и сила у него была — от убеждения — поболе, чем у Ласковина.

— Не пес он мне, а наставник! — сказал Андрей.

— Ты господин, — терпеливо произнес бородач. — Ты разишь. Ты — нашего корня. Но приходит чужак и говорит: пойдем возьмем поля соседа твоего — и ты идешь. Может ли дикий конь жить в чащобе? Может ли белка рыжая, огневая, в поле пропитаться? Но петляв зверь, и запах его тебе неведом.

Глянь сюда!

Бородач легко вскочил на ноги, выхватил из костра пылающий сук и ткнул им в сгустившуюся под ветками тьму. Пламя озарило подвешенный мешок. Бородач толкнул его головней, разворачивая. Уши Ласковина резанул пронзительный взвой, и он увидел два отливающих изумрудным огня, а потом — заросшее мехом лицо. Или морду? Громадная обезьяна — верней, нечто среднее между обезьяной и медведем — была подвешена над землей на цепях, головой вниз, причем сама голова, в сером, похожем на грязный мох меху, оттянута назад переплетением ремней и выгнута затылком к спине.

«Обезьяна» уставилась на Ласковина, и тут прямо у него на глазах нижняя часть морды, челюсти в клочковатой серо-зеленой бороде начали удлиняться, причем раздваиваясь посередине из-за двух сдерживающих, крест-накрест, ремней. Кривые клыки выглянули из-под нижней губы. Бородач ткнул пылающей головней прямо в удлинившуюся морду, и шерсть на ней вспыхнула, сворачиваясь спиральками. Выдвинувшиеся челюсти «втянулись» обратно, и оборотень глухо зарычал.