Час бультерьера

Наверное, кто-то из господ от нечего делать глазел в окошко на верхнем этаже помпезного особняка, узрел пантомиму с моим и крестьянским участием и обрадовался неожиданной возможности развлечься погоней за конокрадом. Обрадованный молодчик кликнул сотоварищей, челяди приказали седлать срочно племенных скакунов, господа облачились в соответствующие костюмы, вооружились, и вот оно – счастье всамделишной погони! Для них погоня не что иное, как веселая азартная игра, с аппетитным перечным привкусом риска, мне же, сами понимаете, не до игрушек.

Пуля взрыхлила землю впереди-слева.

По кобыле стреляют, черти! Меня, ха, собираются живьем брать, а на крестьянскую лошадку им начихать, развлекается молодежь.

Сильно подозреваю, что имение принадлежит богатенькому папашке кого-то из конных молодчиков. Папенька в поте лица крутит бизнес, а сынок с приятелями оттягивается на пленэре.

Следующая пуля просвистела сантиметрах в двадцати от моего правого плеча. Высоко взял стрелок или я ошибся? Или меня вовсе не собираются брать живьем?

В руке пистолет, а отстреливаться не могу. Во-первых, потому что не обучен стрелять на скаку.

И скакать-то тоже не обучен, помните? Едва удерживаюсь на хребтине галопирующей клячи. Во-вторых, мочить золотую молодежь нельзя, себе дороже выйдет. Богатенький папенька молодого трупа – это вам не расчетливо-трусливый мафиозо, это не отягощенная излишками бюрократов тихоходная государственная машина, это Монте-Кристо а-ля Русь, свободный в тратах и алчущий мести. А стрелять в породистого скакуна мне жалко, я животных люблю.

До островка деревьев в чистом поле остались сущие пустяки – метров полтораста.

И преследователи на таком же примерно расстоянии. В последний раз бью кобылу каблуками по бокам и вглядываюсь в быстро приближающийся лесок. Впереди – островок сухостоя. И высокая и низкая, вся растительность мертва. Может быть, островок пострадал от каких-то сельскохозяйственных химикатов? Может, над ним – ха! – летающая тарелка зависала? Может... Кабы не погоня, если бы проезжал сейчас мимо чахлой растительности чинной рысью, то поломал бы голову над загадкой сухостоя забавы ради, но придется, увы, ломать сухие ветки, вламываться в древесную мертвечину.

Кобыла на всем скаку разворачивается левым боком к иссохшему подлеску. Лошадь отнюдь не дура, чтобы врезаться грудью в сухие заросли, скачет вдоль сухостоя. Соскакиваю с кобылы, как будто с гимнастического снаряда, именуемого «конем». Кобыла отворачивается от меня и скачет к родному хутору, а я приземляюсь на хромую ногу и, не щадя травмированной стопы, пру напролом, пожалуй, с той же скоростью, что и скакал, даже несколько быстрее лошади.