Девятный Спас

Изыди, нечистая сила!

Но сено полыхнуло ярче, и в углу, рядом с лавкой, высветилось пятно. Не пятно — дыра!

Недокрестившись, Попов кинулся к лазу. Вот куда он уполз, гад! У него, как у лисицы, в норе запасные входы-выходы!

Чтоб попасть в лаз, пришлось встать на четвереньки, а шпагу бросить. Соваться головой вперёд в темноту — это запросто можно было напороться на нож или попасть под удар железного кулачищи, но разъярённый Алёша об опасности не думал. Неужто снова улизнул, уж прескользкий?! Нора скоро расширилась, в сером мраке можно было разглядеть ступеньки. Наверху кто-то топал, под тяжёлыми шагами осыпалась земля.

Здесь он! Недалеко ушёл!

Но что будет дальше, Попов уже догадывался. Фрол вылезет наружу, где ход наверняка прикрыт дверцей. Мужик он умный, сообразит придавить люк чем-нибудь, чтоб преследователь не мог выбраться. Вот и попадёшься, как мышь в мышеловку. Не то страшно, что сзади сено горит. Догорит — погаснет. Страшно, что Бык, конечно, лестницу колодезную обрежет. И тогда торчать Лешке в этой могиле, пока не околеет от жажды и голода. Потому что разыскивать его тут никто не догадается…

От страшных этих мыслей рванул он вверх по ступенькам со всей прыти.

Уж и свет стал поярче, и воздухом свежим потянуло, а всё равно успеть было никак невозможно.

Скрипнули петли, в проход пролились солнечные лучи. Но басистый голос глумливо крикнул:

— Жрать захочешь — толстяка своего грызи!

Что-то сочно шмякнуло, загрохотало. Алёшка думал — дверца, но нет, свет не померк, а значит, люк остался открытым.

Вниз по лестнице сползало нечто тяжёлое, вроде мешка с песком.

Несколькими скачками Попов поднялся ещё на несколько ступенек и остановился.

Перед ним головой вниз, откинув руки и занимая своим могучим телом весь проём, лежал Бык. Глаза у него закатились под лоб, а вместо носа багрянилась и булькала какая-то смятая лепёха.

Сверху донёсся заливистый собачий лай. Потемнело — это кто-то спускался по ступенькам, заслонив солнце. Спокойный голос сказал:

— Замолкни, Кочерыжка. Тово-етова, надоела.

Измученный разум гвардии прапорщика не вместил сей новый поворот фортунного колеса. Лёшка обессиленно привалился к земляной стене.

Сын цитерския богини,

О Эрот, Эрот прекрасный!

Я твои вспеваю стрелы…

— …А бегать я, тово-етова, не гораздый.

С двадцатилетней-то отвычки. Ну и закручинился. Сбежал, думаю, Фролка, ищи ветра в поле. Потом говорю себе: погоди, говорю, Илюха. Тут думать надо. Ноги плохо носят — пущай голова выручает. А Кочерыжка, собачонка, рядом крутится, лает. Я её гнать. Уйди, брехливая, не мешай. И вдруг смикитил: она не брешет, она мне, дураку, подсказывает. Ннно! Пошали у меня!

Илья щёлкнул кнутом над спиной у коренника, пытавшегося укусить соседнюю лошадь за ухо.