Девятный Спас

Митя же не нашёлся, что возразить и лишь погладил свою красивую темную бородку.

Но Зеркалов уже перестал улыбаться и повёл речь серьёзно:

— Не вешай носа, Микитенко. И тебе, и всем вам будет на чём отличиться. Ждут вас новые награды, знатнее этих. Фёдор Юрьевич рассудил, что никого более в заговорный розыск посвящать не нужно, чтобы не поползли слухи и не пошло по Москве шатание. Держава наша и без того ныне некрепко стоит. Кроме князя всю правду о комплоте ведаю я, вы трое, Журавлёв да Юла. Стало быть, управиться должны сам-шестой. Каждый человек на золотой вес идёт, каждому из вас своё большое дело назначено.

Но прежде расскажу, чего я достигнул за минувший вечер.

Он скромно развёл руками, как бы говоря: мол, не взыщите, коли невелики достижения, и небрежным тоном обронил:

— И посольский секретарь, и Фролка теперь наши. Оба будут делать, что им укажут.

Илья с Поповым разинули рты.

— А вот так. — Зеркалов наслаждался впечатлением. — Вы злодеев добыли, за что вам честь и хвала. Но и мы, кровососы застенные, своё дело гораздо ведаем. Как к кому подойти, да где отмычку подобрать… Взять хоть Быка. Уж до чего твёрд, зубья обломаешь — не разгрызёшь.

Даже я засомневался. Зову Журавлёва, спрашиваю: расколешь ли сей орешек? А Журавлёв мне в ответ: «В ком никакого страха нет, те до взрослых лет не доживают. Бесстрашный ещё в мальчишестве или расшибётся, с дерева упав, или в омуте потонет, или какую другую на себя погибель сыщет. Фролка мужик хорошо за сорок. И на войнах бывал, и в бунтах, а всё живой. Значит, стережётся. То есть, страх в нём есть. Моё дело — понять, где трещинка таится». Вот какие филозофы у меня в сержантах ходят, — с усмешкой, но в то же время и с восхищением заметил гехаймрат.  — Любо-дорого поглядеть, как Журавлёв работает. Походил он вокруг связанного Фролки с четверть часа, поглядел, там-сям понюхал по-звериному. Потом говорит, ласково: «Э, детинушка, знаю я, чем тебя взять. На дыбу вешать не буду, не стану кнутом-огнём испытывать. От всего этого ты только злее станешь. Ты человек гордый, в тебе силы слишком много. А я, говорит, тебя слабеньким сделаю». Приобнял вора за плечи и душевно так: «Я тебе под коленками, да под локотками жилки нужные перережу, и повиснут у тебя руки-ноги, как полешки. Ещё язык тебе вырву, чтоб лишнего не болтал, умы не смущал. А после сего отпущу на все четыре стороны. Живи себе, колодушка бесполезная. Может, старушка какая пожалеет, с ложки покормит. Мягким чем-нибудь, потому что зубы я тебе, конечно, тоже выну, по одному. Понадобится тебе опростаться, помычишь, попросишь кого-нибудь тебе помочь. А побрезгуют помогать, поживёшь обгаженным. Чай, от этого не помирают». И пошёл дальше расписывать, каково Фролка станет калекой доживать. Мне и то жутко сделалось.