Петля

Потом у меня будет достаточно времени проанализировать всю ситуацию и свое окружение, чтобы осознать — мне не сбежать отсюда никогда. За мной следит даже прислуга.

Пока я стояла под водой и смывала с себя запах пота и недельную грязь, с трудом раздирала сбившиеся в колтуны пряди волос, я думала о том, что меня скорей всего кололи снотворными или успокоительными, но никак не наркотиками. Но это ПОКА. Мне просто дали понять, что может быть, если я попытаюсь снова выкинуть очередной фокус.

Я переоделась в аккуратное, простое бежевое платье до колен, высушила волосы феном и завязала их в хвост. Стало намного легче. Снова почувствовала себя человеком. Когда Тамара Сергеевна вернулась за мной, мне уже было намного лучше, и от недомогания осталась лишь легкая тошнота.

Теперь я с любопытством оглядывалась по сторонам. На стенах висели картины, скорее абстрактные. Все выдержано в очень строгих тонах. В европейском стиле. Никакой вычурности, никаких ярких цветов. Словно я не в доме, а в дорогущем офисе. Впрочем, именно таким я ЕГО и представляла — аскетом, минималистом. Чем-то это напоминало отца, но если тот любил белый цвет и окружал себя вычурной роскошью, придерживаясь строгой кипельной белизны, то здесь наоборот, преобладали черные и серые тона с серо-сиреневыми оттенками. Мне казалось, что этот дом, как и его хозяин, не умеют радоваться жизни, что здесь запрещено смеяться, улыбаться. Я не слышала голосов, шагов и привычной оживленности. Как будто здесь нет ни одной живой души, и даже собственные шаги отдаются глухим эхом, отталкиваясь от унылых стен.

Тамара Сергеевна завела меня в кабинет Воронова, предварительно постучав в дверь.

— Не заперто. Заходите.

Я вошла с некой опаской. Последний раз, когда видела Андрея, он зашвырнул меня в машину и разбил мне губу. Но меня напугало не это… а то, что последовало после — как только мы доехали, мне вогнали иглу в вену. Со мной больше никто не разговаривал. Я помню этот ужас, когда с обеих сторон тебя держат за руки и хладнокровно пробивают вену длинной иголкой с выражением полного безразличия на лице. Воронов тогда ушел в неизвестном направлении и даже не обернулся. Я кричала и пыталась вырваться, пока не провалилась в темноту. Человеческое безразличие пугает намного сильнее ярости и злости. Потому что за ним ничего нет, за безразличием не скрываются эмоции — там глухая тишина. Тот самый лед.

Сейчас Воронов сидел в кресле у приоткрытого окна, в пепельнице дымилась сигарета. Он повернул ко мне голову, и я снова ощутила всю тяжесть и холод его взгляда. Ледяное прикосновение к коже, настолько колючее, что по всему телу пробежали мурашки. Этот холод гипнотизировал и завораживал.