Почти 15 лет

Они посмотрели друг на друга и Лев улыбнулся одним уголком рта:

— Ты от своего тирана избавился. Поздравляю.

«Нет, — подумал Слава. — Мой тиран всё ещё здесь. В голове и в сердце». Ему хотелось сказать: «Мне кажется, я всё ещё люблю тебя», но это противоречило всем правилам — всем, которые он сам придумал: нужно прервать созависимые отношения, начать жить своей, отдельной от него жизнью, и вырвать Льва из сердца.

Прежде чем попрощаться, он сказал:

Существует много способов говорить: «Я люблю тебя».

Он не общался с матерью семь лет. Последний раз они виделись на венчании Пелагеи.

Когда младшая сестра решила выйти замуж, мама принялась наседать на Льва — когда, мол, найдешь жену? Странное дело: отец был мёртв, а порядки — живы. Вот уж кто точно смог расквитаться с вечностью: папочка никак не хотел умирать до конца.

Мама считала, что свадьба Пелагеи, устройство её семейной жизни и её последующие дети — «не считаются». Она говорила, что дочерям суждено продолжать «чужой род» — они берут чужие фамилии и рожают чужих детей чужим семьям. Бремя сохранения фамилии и продолжение рода должно ложиться на сыновей.

Лев, прослушав этот вольный пересказ «Домостроя», глянул на свои часы и предложил матери:

— Сверим время? Кажется, твои отстают на полвека.

Ему тогда очень хотелось её разозлить. Может быть, даже высмеять. И тот поцелуй — поцелуй в церкви — был не столько о нём самом, сколько о ней — таким образом Лев хотел ей сказать: видишь, как ничтожно всё, во что ты веришь.

Последний раз они говорили в тот же вечер, перед их отъездом в Новосибирск. К пятидесяти его мама стала выглядеть, как молодящаяся интеллигентка: сухая, утонченная, выскобленная косметологическими процедурами, она могла бы быть женой декабриста или женой политического эмигранта — такое она производила впечатление: очень независимое, нездешнее, почти европейское.

Но позолота на ней держалась недолго — до первого откровенного разговора.

Впрочем, Лев никогда её образом не обманывался. Он знал, чего она стоит, и знал каждую фразу, которую она ему скажет.

Тогда она, прохаживаясь по квартире из комнаты в комнату, приговаривала:

— Жаль, что сейчас нет НКВД. Там бы вам показали… А сейчас что? Вольница! Можно всё! Можно насиловать детей, и ничего тебе за это не будет! — всё это она говорила со своим вычурным интеллигентским придыханием.

 — Хорошо, что твой отец до этого не дожил…

— Почему? — спросил Лев, привалившись к косяку. У него белки глаз заболели от попыток уследить за маминой беготней. — Безнаказанно насиловать — его хобби.

Мама, остановившись, с искренним изумлением повернулась к нему:

— Я вообще не об этом говорила, а о тебе! Хорошо, что он не видит, какой ты… Каким ты стал!

— Я всегда таким был, — негромко ответил Лев.