Почти 15 лет

Тахир ответил, что идея идиотская, в той ситуации виноват сам Лев, никто ему алкоголь внутривенно не вводил, и вообще «хватит драматизировать, ты сейчас тоже пьяный, на утро будешь меня обвинять в насилии?». Лев пригрозил, что, если он не заткнется, сам окажется изнасилованным, и Тахир заметно испугался, Лев тоже испугался (самого себя), и добавил: «Шучу».

Теперь они были в кресле. Оно качалось, как тогда, с Яковом. Как кресло-качалка в подвале Камы. Лев время от времени опускал руку к стакану с виски, подносил его к губам и отпивал. Он разглядывал смуглую кожу, белую полоску шрама с правой стороны, над пахом — след удаленного аппендикса.

Этот шрам раздражал Льва — у Славы такого не было.

Он опустил руки на бедра Тахира и слегка отстранил его от себя:

Тот удивился: они же только-только завелись.

Тахир замер на его коленях, и Лев слегка ударил его по ягодице, призывая быстрее подняться.

— Ты умеешь обламывать, — заметил Тахир, перекидывая ногу и слезая.

— Сегодня всё как-то… хреново, — сказал Лев и про секс, и про день.

Тахир, неспешно одеваясь, заметил:

— Потому что ты пьяный. Когда трезвый, с тобой… лучше.

— Тебе, — усмехнулся Лев, снова отпивая из стакана. — А мне с собой хуже, когда я трезвый.

Тахир вздохнул, опустил взгляд — вроде как на ремень, а не от неловкости — но спросил очень неловко:

— Нет! Я имел в виду… Может, завтра сходим погулять?

Тахир нервно заткнул рубашку за пояс и буркнул:

Когда он уходил, Лев перешёл на русский, сказал ему вслед: «Гуляй». Надеялся, что Тахир не поймёт. И в то же время хотел, чтобы он понял.

На завтра у него были другие планы.

Одевшись, он собрал пустые бутылки и поставил их на кухне возле мусорного ведра.

Мимоходом насыпал корм в собачью миску и потрепал Сэм за ухом.

— Надеюсь, ты никому не расскажешь обо всём этом…

Когда приходил Тахир, Лев запирал спальню и не позволял собаке зайти внутрь. Ему почему-то казалось, что она всё поймёт: поймёт, что он привел в свою постель чужого человека, и будет лаять, и осуждать, и смотреть неотрывно своими грустными собачьими глазами. Он не был готов столкнуться с осуждением.

Следующим днём, после работы, он зашёл к Антонине Андреевне.

Так теперь повелось: он предлагал помощь — что-нибудь подкрутить, прибить или починить — она отказывалась, он настаивал, она соглашалась, он приходил вместе с Сэм (они со Славиной мамой привязались друг к другу), и, пока женщины обнимались на диване, он оказывал услуги плотника и электрика, потом Антонина Андреевна его кормила (в какой-то момент Лев поймал себя на том, что ест только у неё — раз в день или даже в два дня, а остальное время — пьет), а за обедом они, как правило, разговаривали о Славе.

Лев жил этими моментами: когда можно будет о нём послушать. Что угодно.