Судьба бастарда

Каждый солдат здесь знал: если мы не устоим, то враг прорвётся к Арцбургу.

Наконец однажды, после очередного изнурительного дня, наступило затишье. Мы ждали следующей атаки, но её не было. Тишина казалась чужой, непривычной. Казалось, даже ветер боялся нарушить этот обманчивый покой.

В блиндаже собрался командный состав. Андрей, вытирая пот с лица, поднял взгляд:

– Не верю, что они сдались. Может, ждут подкреплений или подтягивают артиллерию?

– Может, и так, – кивнул Алан, устало откинувшись на ящик с патронами. – Но затишье нам на руку. Хоть немного отдохнуть сможем и перегруппироваться.

– Они не остановятся, – я глухо произнёс, разглядывая карту, усеянную метками. – Это только передышка. Если у них есть хоть немного ресурсов, они снова ударят.

В окопах солдаты тоже нервно переговаривались. Кто-то чистил оружие, кто-то курил, глядя на затянутое гарью небо. Все понимали: впереди ещё будет бой, возможно, самый тяжёлый из всех. Но никто не жаловался, никто не отступил бы. Мы сделали всё, чтобы подготовиться к следующему штурму, зная, что для многих из нас он станет последним.

Три дня мы использовали для передышки, словно глоток воды в пустыне.

Солдаты латали окопы, восстанавливали укрепления, ремонтировали оружие и просто приходили в себя. Артиллерийские обстрелы со стороны противника, хоть и продолжались, уже не вызывали прежнего страха. Мы научились распознавать их по звуку: где-то близко, но не к нам. Научились пригибаться рефлекторно, даже не прерывая разговора.

Но утром четвёртого дня мир вокруг изменился. Тишина накрыла наши позиции так внезапно, что стало не по себе. Это была не та тишина, что радует после шума, а тревожная, гнетущая, будто природа сама замерла в ожидании чего-то страшного.

Даже птицы перестали петь.

С переднего края пришло сообщение: у калдарийцев заметно какое-то движение. Наблюдатель добавил, что это странное движение, не похожее на обычную переброску войск.

– Я сам посмотрю, – решил я, направляясь на наблюдательный пункт на передовой.

Я прошёл вдоль траншей, кивая бойцам, бросая короткие слова поддержки. Они, как всегда, едва заметно улыбались в ответ. Здесь все давно понимали: слова – это просто звук, а поддержка выражается иначе – в том, что командир рядом, делит с тобой этот окоп, эту грязь и этот страх.

Когда я дошёл до самой передовой траншеи, меня встретил Андрей. Он выглядел встревоженным.

– Что-то мне не нравится эта тишина, – проговорил он, поправляя бинокль на шее. – Такое ощущение, что они что-то задумали.

– Посмотрим, – отозвался я, вглядываясь через окуляры бинокля в калдарийские позиции.

И тут я услышал этот звук. Он пришёл издалека, глухой, ритмичный, словно кто-то огромный и стальной шагал по земле. Сначала я не понял, что это.