Судьба бастарда

Возможно, те, кто видел, как громоздкие бронеходы превратились в дымящиеся груды металлолома, примут их провал как знак, что ставка на эту новую технику была ошибочной. Идея, которая на бумаге казалась революционной, не выдержала испытания реальностью. Неоправданные надежды, большие потери и полное отсутствие результата – этого достаточно, чтобы любой генерал засомневался в перспективности подобного вооружения. Я лелеял мысль, что в штабе калдарийцев начнутся бурные споры, обвинения и сомнения, что станет для нас своеобразной передышкой.

Но даже если они решат отказаться от использования своих бронеходов, я понимал: это временная передышка.

Война неизменно порождает новые идеи, новые изобретения и новые способы убивать. Однако каждый день, который калдарийцы потратят на пересмотр своей стратегии, – это день, выигранный нами, и шанс укрепить наши позиции.

Ещё неделю мы держали оборону, сжав зубы и цепляясь за каждый метр израненной земли. Враг не унимался, время от времени накрывая наши позиции артиллерийским огнем и посылая в атаки пехоту и кавалерию, но фронт устоял. Каждый новый день начинался с предчувствия, что дальше так продолжаться не сможет, и всё же мы держались.

И вот, наконец, к нам подошли крупные подкрепления. Их прибытие вселило в уставшие сердца солдат проблеск надежды. Отдохнувшие батальоны, тяжёлая артиллерия заняли свои места, готовясь к решающему удару. Затем началась мощная артиллерийская подготовка. Земля дрожала под нашими ногами почти сутки, казалось, что само небо готово разорваться.

Когда огонь прекратился, наши войска, словно освобождённые от невидимой цепи, поднялись в атаку. Калдарийцы, несмотря на упорство, не выдержали натиска.

Их линии дрогнули, и они начали откатываться назад, оставляя за собой искорёженные орудия и брошенные укрепления. Мы отбросили их на несколько десятков километров, освобождая каждый захваченный населённый пункт с тем упорством, с каким защищали свой последний рубеж.

Моя дивизия, измотанная бесконечными боями и потерявшая две трети личного состава, больше не могла сражаться. Её вывели в тыл для отдыха и переформирования.

Меня же вызвали в столицу. В повестке не уточнялось, зачем, но я подозревал, что это не просто формальность.

Возможно, император или его советники решили лично узнать, каким чудом удалось удержать Арцбург, а возможно что-то большее. В любом случае я оставлял свою потрёпанную дивизию с чувством, что мы сделали всё возможное, чтобы история этого города не оборвалась в тёмных страницах завоевания.

Я ступил на перрон столичного вокзала и полной грудью вдохнул пропитанный запахом пара и дыма от паровозов воздух. Он был густым, тяжёлым, и всё же в нём чувствовалось что-то особенное, столичное.