Плохая

Сколько таких изможденных палестинок, сириек, ливанок, иракчанок в дешевой консервативной одежде, с закрытыми пыльными хиджабами, страдальческими лицами попадались на моем пути… Но я никогда не думала вникать в их истории, размышлять о них как о личностях со своими драмами и трагедиями… А теперь, разделяя страх перед неизвестностью и жестокостью наших пленителей, я вдруг осознала, что Нурин одним поступком, возможно, проявила больше благородства, чем я за всю свою жизнь… Пойти сюда, в место, откуда не выходят целыми из-за чужого, прибившегося к тебе, подобно банному листу, мальчика… Удивительно. Шокирующе. Непонятно. Я не хотела вглядываться и вдумываться в эту мораль, она заставляла меня стыдливо отводить глаза. Но все равно, не могла уйти от мучающих меня мыслей. Тяжело уходить от правды, когда она перед твоими глазами.

К утру следующего дня в комнату вошла молчаливая женщина в белом халате и указала пальцем на меня. Я последовала за ней, глуша подступающую к горлу панику, поймав в мимолетно брошенном на Нурин взгляде встречное беспокойство. Общие страдания сближают людей. За все время пребывания вместе мы не много разговаривали, но она стала мне близкой.

Я оказалась в большой белой комнате с несколькими кушетками и медицинскими креслами. Мне велено было занять одно из таких. Не прошло и пары минут, как доктор взяла мою руку, начала внимательно рассматривать мои вены, после чего без особых церемоний и нежностей со всей дури вколола мне в руку иголку. По тонкой пластиковой трубочке потекла красная жидкость. Кровь, они брали у меня кровь. И не на анализы. Подняла голову, чувствуя черную рябь перед глазами и увидела свисающий сверху контейнер…

Это продолжалось несколько раз за день. Мне казалось, они собираются выкачать из меня всё. Когда за мной пришли в третий раз, поняла, что идти сама уже не могу. Докторша тоже увидела мое состояние, недовольно цыкнула себе под нос. Подошла ко мне, все так же молча протянув пластиковую бутылку с оказавшейся на вкус гадкой, приторно-сладкой жидкостью— разведенным в воде сахаром, видимо, призванным повысить глюкозу и придать мне хоть немного сил. Но приходить в себя особо времени мне не дали, пусть я, давясь и перебарывая рвотные позывы, осушила гадкий стакан до дна. На пороге тут же появились двое амбалов, в одном из которых я узнала охранника Удава. Потащили меня обратно в процедурную под руки. Единственное, чего мне сейчас хотелось- отключиться и забыться. Просто не думать, просто не анализировать… Наверное, все дело в слабости, от которой по телу разливались страшные холод и озноб.

Иголка снова с болезненным нажимом вошла в мою вспухшую плоть, а я закрыла глаза и попыталась подумать о чем-то хорошем… Детство. Лето. Восторженно-обожающий взгляд папы.