Принц и нищенка

Округляет глаза и ожидаемо заносит надо мной кулак, но я перехватываю и ловлю его своей ладонью.

— Больной что ли? Отпусти! — пищит испуганно. Актриса!

— Верни мне мои бабки, Чумакова!

— Я же говорила тебе, что у меня их больше нет, — все еще пытается выпутаться из моей хватки.

— Тогда ты торчишь мне поцелуй!

— Забудь, чудила! — начинает суетиться, пинает меня под колено, но я не шевелюсь, продолжаю держать ее руку.

— Лучше приди ко мне по хорошему!

Пытается меня укусить, но я устал ей подыгрывать и делать вид, что она может со мной справиться, поэтому скорее всего, пока она со мной борется, ей немного больно от своих же действий.

— Я серьезно, Чумакова, верни мой поцелуй и гуляй дальше! Не думай, что ты самая умная.

— Мы… не будем… целоваться… никогда… в жизни, — ее дыхание сбивается, потому что она все еще не теряет надежду высвободиться.

— Конечно, будем! Очень много раз! — вот что за бред я несу…

Дальше я не понимаю, что происходит, потому что я просто резко хватаю ее и закидываю на плечо, дикарка вцепляется зубами в мою спину, начинает дрыгаться, а я несу ее в сторону своей комнаты. Она дергает ногами, пытается спрыгнуть, но я слишком крепко ее держу. У самой двери ставлю ее на ноги и рывком толкаю внутрь, случайно задеваю локтем выключатель и в комнате становится оглушительно темно и тихо. Чумакова замирает, и я пользуясь ее замешательством, обхватываю ее двумя руками, делаю подсечку и укладываю на кровать. Сначала она немного бьется подо мной, но молчит. Я воспринимаю это как игру. За стеной куча народа, стоит ей взвизгнуть, сюда сразу же слетится куча любопытных. Но она не издает ни звука, только неуверенно ерзает, придавленная моим телом и пытается меня спихнуть.

— Не волнуйся, Чума! Мне нужен только поцелуй! Твоя честь не пострадает!

Перехватываю ее запястья и завожу ее руки над головой, когда понимаю, что делаю ей больно, развожу их в разные стороны, но все равно удерживаю. Почему она не кричит, если не хочет этого? Наклоняюсь, чтобы вцепиться в нее губами, но мои глаза уже привыкли к темноте. Меня отрезвляет ее взгляд, совершенно дикий, раненный, в нем отпечатывается какой-то безумный, животный страх, из испуганных глаз вниз, к ушам, рекой бегут тихие слезы, а она все еще молчит. А потом зажмуривается и вжимает голову в плечи.

Я не хочу целовать ее так… Твою мать! Что я вообще делаю? На одну секунду опускаюсь и касаюсь ее лбом, между нашими губами всего несколько миллиметров и я чувствую их тепло, но не могу этого сделать. Приподнимаюсь, слезаю с нее и остаюсь сидеть на краю кровати, в ее ногах.

— Прости, Чумакова, что-то я погорячился… — поворачиваю на нее голову, но она все еще лежит в той же позе и кажется даже не дышит.

— Можешь двинуть мне как следует. Можешь даже пару раз.