Джульетта стреляет первой

Садовникова прислушалась и с трудом разобрала испанские слова:

Глаза пустые. По щекам текут слезы. Голос звучит глухо и безнадежно. Оттолкнуть, убежать? Брось. Никакой опасности от несчастной не исходит. Да и видела она ее где-то. Точно. Та самая сильно беременная с корабля, которой Таня медицинскую помощь пыталась оказать. Сейчас, правда, никакого живота – ну, разумеется. Родила. Две недели прошло.

Таня обняла беднягу за плечи. Мягко произнесла:

– Чем я могу вам помочь?

Чилийка вскинула заплаканное лицо. Забормотала:

– Самоубийство. Грех. Не могу. Убей ты. Прошу. Все деньги тебе отдам!

И тянется дрожащей рукой в сумочку, достает потертый кошелек, пытается открыть, звенят, падают на брусчатку монетки.

– Возьми! Возьми все! Только убей!

«Послеродовая депрессия», – лихо поставила диагноз Татьяна.

И пусть она не психиатр и почти не говорит по-испански, очевидно одно: надо дать женщине выговориться. И Таня мягко произнесла:

– Расскажите мне. Что у вас случилось?

Та взглянула дико. Вцепилась себе в волосы, начала раскачиваться – влево, вправо.

– Ребенка я своего продала-а. Кровь свою. Наследника. Мальчика.

– Э-э… что вы сказали? – растерялась Татьяна.

– Родила сына и продала. Как Иуда. За тридцать сребреников.

– Не могу говорить! Нельзя, запрещено. Но и жить с этим не могу. Прошу тебя. Убей!

Резко дернулась. Сунула руку в сумку, выхватила нож. С виду обычный, кухонный, но сталь блеснула зловеще.

Слезы по лицу градом, голос дрожит:

– Подождите, пожалуйста. Давайте успокоимся, – с трудом подбирала испанские слова Садовникова.

– Тогда я тебя убью! – в отчаянии выкрикнула женщина.

Замахнулась. Но немедленно выронила оружие.

Таня молча его подняла.

– Ну пожалуйста! Прошу тебя! Умоляю!!!

Лицо некрасивое, нос приплюснутый.

«Кому, интересно, понадобился твой ребенок?»

– Вы его на усыновление отдали? – Садовникова каким-то чудом вспомнила нужное слово.

– На смерть я его отдала! – страдальчески выкрикнула женщина.

И снова затряслась в рыданиях.

Какая-то странная депрессия. И вообще, с чего бы впадать в печаль, если сама, по доброй воле, продала ребенка? Раньше могла побеспокоиться. А теперь с ума сходить поздно и неразумно.

– Где вы остановились? – Садовникова взяла женщину за локоть.

Та шарахнулась, оттолкнула руку. Злобно выкрикнула:

– Ладно! Плевать! Кинусь с обрыва! А тебя – Бог накажет. Что душу мою не спасла.

И злобно плюнула Татьяне под ноги.

Повернулась – и шустро засеменила в гору.

«Правда ведь пошла на обрыв!» – перепугалась Садовникова.

Прыгнуть или даже просто упасть – вообще никаких проблем.

– Постойте! – крикнула она чилийке.

Но та лишь ускорила шаг. Догонять? Скручивать? Волочь – но куда?!

«Да хотя бы к себе домой отведу», – решила Татьяна.