Поединок соперниц

Видит Бог — этого я не хотела. Как бы я не ненавидела этого навязанного мне ублюдка, но такого я не хотела. И не рассчитала сил, не ожидала, что он так слаб.

У идущей вдоль стены широкой лестницы с краю не было перил. От моей пощечины Адам не устоял, оступился, оказавшись на самом краю. Какой-то миг он балансировал на краю ступеньки… Я не помню, кинулась ли я к нему или нет. Думаю, я тогда растерялась. И он упал. Не так там было и высоко. Гоняясь за горничными, молодые челядинцы часто спрыгивали отсюда. А Адам… Он просто неудачно упал. Звук был — словно рассыпали сухой горох.

Я осторожно приблизилась к краю. Мальчишка лежал внизу, раскинув руки и ноги. Голова его была как-то странно повернута назад.

И тут вошел слуга, которому вменялось зажигать настенные факелы. Один из них пылал у него в руках, и в его трепещущем свете слуга сразу же заметил неподвижного Адама на каменных плитах, а затем и меня на верхней площадке лестницы.

— Святые угодники!.. Сюда, сюда, на помощь!

Я застыла в оцепенении, глядя, как на его крик сбегается челядь. Принесли еще огня. Заголосила какая-то женщина. Расталкивая всех, появился Пенда.

Я всегда немного опасалась этого цепного пса мужа, а сейчас видела, как он склонился над Адамом, потом медленно поднял на меня взгляд. Взгляд злой собаки. Да как он смеет, в конце концов! Этот ребенок всего лишь нагулянный сын его хозяина. А я здесь госпожа. Но то, как Пенда глядел на меня… То, как все они глядели на меня…

И тогда я закричала:

— Я не виновата! Он сам! Он сам оступился на лестнице в темноте!.. Я тут ни при чем!

Я не принадлежал к тем, кто хотел видеть на престоле женщину. И таких, как я, было немало, но разговоры об этом велись вполголоса.

Генрих Боклерк не терпел неповиновения и жестоко расправлялся с неугодными. Вдобавок Матильда и ее супруг Жоффруа привезли в Ле-Ман внука короля, маленького Генри Анжу, и король Генрих пришел от него в восторг. Это был его потомок, настоящий принц, и старого короля умиляло самодовольное и властное выражение на мордашке маленького Генри.

Мне же еще предстояло свыкнуться со всем этим. Шесть месяцев назад я, в сущности, почти бежал из Англии — бежал, чтобы не иметь встреч с моей женой, ибо опасался, что убью ее. Дела ордена послужили лишь поводом для отъезда.

Но время лечит, и сейчас я уже мог не только думать, но и говорить о случившемся тогда в замке Гронвуд. И все-таки я был доволен, что никто из съехавшихся в Ле-Ман вельмож не коснулся в беседах тех событий и не принялся выражать запоздалые соболезнования. Кроме того, я оценил, что король, прислав приглашение мне, не вызвал ко двору в Ле-Ман и Бэртраду. Впрочем, я понимал, что избежать разговора с царственным тестем о моих семейных делах не удастся.

Но пока всех занимало иное.