Пристрелите нас, пожалуйста!

Я сейчас понял: главное не приобрести, а не потерять то, что имеешь. На то и мозги, чтобы сравнивать не с теми, кому лучше, а с теми, кому хуже. Теперь вот умные соседи сравнивают с собой меня, дурака. И делают правильные выводы.

Жена у меня хорошая. Не бросает. Денег не жалеет. Похудела, вроде бы даже похорошела. Или мне так кажется? Когда других женщин не видишь, и Баба Яга – королевична. Тоскую я о своей прошлой жизни. Был дом – сгорел. Был бизнес – прогорел. Была любовница – убили. Была жена… Жена и сейчас есть. Это все, что у меня осталось. Телятина моя ненаглядная. Колбаса на ножках. Но я-то знаю, что и это еще не самое плохое. Скоро я из теплого, можно сказать, местечка поеду отбывать срок в колонию строгого режима. И там мне уже не будет так хорошо. От страха меня по ночам трясет. Я проведу там бесконечные годы. И, может быть, даже не выйду на волю… А скорее всего… Загнусь я там, в колонии… Тошно мне, а главное, кушать хочется. Закрою глаза и вижу накрытый стол. А там чего только нет! И опятки, шляпка с ноготь мизинца, и огурчики малосольные, и…

Вот он, инстинкт! Животный страх смерти! Лучше бы было тогда умереть, в больнице, после того как с крыши сиганул. Нет! Жить любой ценой! Хоть нищим, хоть инвалидом. Хоть зэком. Только бы жить. И это после всего, что у меня было! Какие рестораны меня считали желанным гостем! Какие апартаменты были к моим услугам! Если уж лететь – то бизнес-классом! Чтобы вокруг вились красотки-стюардессы:

– Не желаете ли чего-нибудь?

Сейчас бы я пожелал!

Эх, как же я люблю покушать! И выпить тоже. В баньке люблю попариться и прямо из ее раскаленного, пахнущего распаренными березовыми вениками нутра бултыхнуться в ключевую воду…

Похоже, ничего этого у меня уже не будет. Нечем мне больше порадовать плоть. А плоть, она такая. К хорошему привыкает быстро, а вот отвыкает с трудом. Ночами меня охватывает отчаяние. Я вспоминаю вкус блинчиков с икрой, с топленым маслицем, ноздреватых, слегка поджаристых, но не потерявших своей упругости, с легкой кислинкой, пока во рту не начнут лопаться икринки… Эх!

А пиво? Знаменитое чешское пиво в огромной, слегка запотевшей кружке, на которую нахлобучен шипящий, с хмельной ленцой оседающий сугроб. Окунаешь в него губы и тянешь прохладную, восхитительную горечь цвета расплавленного гречишного меда… А на улице жара… И плоть словно бы восстает из небытия, за спиной вырастают крылья, и кажется уже, что небо не над головой, а вокруг, и жизнь не подъем в гору, а полет…

Да что ж это такое-то, а? Я уже измотан до предела гурманскими бреднями. Снятся мне эти проклятые кулебяки на четыре угла, итальянские пахучие колбасы, горы сочащегося слезой янтарного сыра… Я только о еде и думаю. И во сне вижу все то же. Тарелки со снедью. Вроде бы и сыт. Набил брюхо чем попало.