Эра негодяев

Каждый год на протяжении последних шести лет он праздновал этот день. Сегодня, впервые за все это время, он не сможет поставить на стол пять алых роз в хрустальной вазе, бутылку шампанского и тарелочку с эклерами. Герди так любила эти пирожные…

Адвокат сказал, что, возможно, его начнут допрашивать уже на этой неделе, может быть, даже завтра — врачи считают, что он уже достаточно окреп. Ладно, будем считать, что это так и есть. Хотя голова кружится по-прежнему, стоит ему пройти десяток шагов — но все же рубцы уже затянулись, и раны уже не выглядят столь ужасающе, как всего неделю назад. Как тогда говорил доктор — 'чудо Господне'? Две пули пробили левое легкое в трех и в пяти сантиметрах от сердца, одна — правое легкое в нескольких миллиметрах от артерии. Да, он действительно в рубашке родился.

Жаль, не удалось тогда подстрелить ни одного из этих ражих детинушек, что так страстно жаждали его убить. А потом, долго и с удовольствием, били его ногами, в подкованных ботинках — били лежащего, истекающего кровью, умирающего… Животные. Если бы не подоспела венгерская полиция — хана, забили бы насмерть. Ну, ничего, суки, четверых ваших коллег я приземлил навсегда, двоих — на какое-то время. Плюс стоимость сгоревшего 'хокая' — учитывая его износ — никак не меньше миллионов десяти. То есть счет и по потерям, и по деньгам — в нашу пользу!

Интересно, что сегодня будет на обед? Опять какие-нибудь венгерские изыски; за время сидения в этой тюремной больнице он уже, кажется, всю мадьярскую кухню перепробовал — вкупе со средиземноморской. И как они умудряются кормить его чуть ли не по ресторанному меню? Видел он, чем остальных арестантов кормят — макароны, куски курицы, салат из капусты, томатный суп. Подешевле, короче. А он питается, как наследник престола… или, скорее, как король в изгнании. Впрочем, остальные арестанты поглядывают на него вовсе без всякой зависти, а, скорее, с испугом. Еще бы! У него пожизненное светит, это вам не хухры-мухры! Тут у местных косарей сроки детские — кому пятерик, кому трояк корячиться — и то они стараются как-то это дело откосить, по больничке шатаются туда-сюда, болящих изображают. А у него и обвинение — ого-го! — и срок впереди жуткий; посему ореол вокруг него мрачноватый, что и говорить. Коллеги по несчастью смотрят, как на покойника, да и врачихи нет-нет — да и кидают соболезнующие взгляды.

Да, что и говорить, херовое дело — заканчивать жизнь в одиночной камере тюрьмы Шиофока. Предположим, ему сейчас тридцать два. В тюрьме, учитывая, что климат здесь мягкий, кормят сносно — даже если исключить нынешнее его привилегированное положение — прогулки каждый день по часу, можно заниматься спортом и читать книги — правда, на венгерском — то сможет прожить он еще лет тридцать.