Гребень Маты Хари

В это время произошла не совсем понятная вещь.

Старинный граммофон с трубой в выцветших розах вдруг ожил, диск его начал вращаться, звукосниматель сам собой опустился на пластинку, и из раструба полился гнусавый дореволюционный голос:

– Татьяна, помнишь дни золотые…

– Что за хрень? – Крыса повернулся к граммофону, занес над ним стальную дубинку, но рука его внезапно опустилась, легла на талию невидимой партнерши, и он самозабвенно закружился под давно забытую мелодию.

– …кусты сирени и луну в тиши аллей… – выводил тот же голос, прорываясь сквозь шорох и скрип старой пластинки.

– Крыса, ты чего? – растерянно прохрипел бригадир и вдруг почувствовал, что его ноги тоже сами собой задвигались в такт дурацкой песне.

– Упали косы душистые густые…

Бригадир попытался остановиться, но из этого ничего не выходило, ноги его не слушались. Он скосил глаза на второго своего подчиненного. Тот с нехорошим удивлением смотрел на Крысу и бригадира, но вдруг сорвался с места и тоже задвигался в ритме песни.

– Свою головку ты склонила мне на грудь…

Диск граммофона крутился все быстрее и быстрее, и все быстрее кружились три богатыря. Магазин со всей его обстановкой вращался вокруг них золотой каруселью, отдельные предметы начали сливаться в сплошную блестящую мишуру.

Из золотистой карусели выступили несколько оловянных солдатиков. Однако они были теперь не обычного своего размера, а в человеческий рост, а может, даже и больше. Плохо прорисованные лица смотрели на танцующих громил сурово и угрожающе, в руках появились винтовки с примкнутыми оловянными штыками, и эти штыки были направлены на злополучных танцоров.

Из строя оловянных солдат выдвинулся еще один – без винтовки, но зато с расписным красно-зеленым барабаном. Он ударил в него палочками и проскрипел, перекрывая хрип граммофона:

– Старый барабанщик, старый барабанщик, ему скоро девяносто лет… у него в шкафу, у него в шкафу, в платяном шкафу сидит скелет…

«Да что же это такое? – думал бригадир, продолжая кружиться все быстрее и быстрее. – Этого не может быть… конечно, не может… наверное, я сплю…»

Эта мысль показалась ему спасительной. Она все объясняла и позволяла выйти из идиотской передряги без урона для своего человеческого достоинства и авторитета.

«Точно, сплю!» – подумал он, успокаиваясь, и даже попробовал повернуться на другой бок и поправить одеяло.

Из этого, однако, ничего не вышло, он кружился все быстрее и быстрее и наконец оторвался от земли, точнее, от скрипучего паркетного пола, и продолжал кружиться под потолком. Рядом с ним с растерянными идиотскими лицами кружились два его напарника.