Юнкер

— Что ж… — Я убрал ногу подальше от назойливых птиц. — С моей душой все в порядке.

Глаза Василия Михайловича сверкнули за стеклышками пенсне задорными огоньками, и я вдруг понял, что он видит меня буквально насквозь. Без «просвечивания», без всякой магии способен заглянуть так глубоко, как не смог бы даже матерый менталист уровня Багратиона.

И рассмотреть то, что я тщательно скрывал — даже от себя самого.

— В конце концов, ваша душа, Александр… — задумчиво проложил Василий Михайлович. — Ваша душа не похожа на остальные. Кто знает, какой путь ей пришлось…

— Более чем, сударь, — холодно отозвался я. — Смею вас уверить — душой я настолько же здоров, насколько и телом. Можете передать княгине мои наилучшие…

— Непременно передам. — Василий Михайлович склонил голову. — Прошу — не сердитесь на меня, Александр. У меня и в мыслях не было желать вам дурного. И уж тем более считать душевнобольным… В конце концов, только человеку незаурядному под силу сделать то, что вы сделали… и что еще, вне всяких сомнений, сделаете.

— Приятно слышать, — проворчал я.

— Считаю своим долгом сообщить, что мы будем присматривать за вами, Александр. — Василий Михайлович оторвал и бросил голубям еще кусок батона. — Особенно теперь. Нас всех ждут непростые времена.

— Это предупреждение? — не выдержал я. — Или угроза?

— Это необходимость, Александр. — Василий Михайлович со вздохом поправил пенсне. — Вам достался необычайный дар. Слишком значительный, чтобы зарывать его в землю или позволить ему погаснуть раньше срока. Так что мне искренне хотелось бы верить, что вы не откажетесь от нашей помощи… если она вам потребуется.

— Будто бы у меня есть выбор.

— Выбор есть всегда, Александр. — Василий Михайлович нахмурился и строго погрозил мне пальцем. — И уж поверьте, от вашего выбора однажды будет зависеть очень многое… Помните об этом.

— Как пожелаете. — Я пожал плечами. — Что-нибудь еще?

— Больше ничего, Александр. — Василий Михайлович мягко улыбнулся. — Не смею вас больше задерживать.

От рукопожатия мы оба воздержались. Я из чистого упрямства, древний Одаренный — судя по всему, из деликатности. Прощаться тоже не стали — беседа явно была неформальной и не требовала соблюдения каких-то особенных приличий. Даже с учетом колоссальной разницы и в возрасте, и в магическом классе, которую я даже не пытался оценить… Видимо, чтобы не расстраиваться.

Так что я просто поднялся, изобразил легкий поклон и направился к припаркованной на другой стороне двора машине. Обернулся только когда уже сел за руль — и почти не удивился, увидев, что скамейка у залитой утренним солнцем стены опустела. Василий Михайлович исчез, и о его присутствии напоминали только корки батона на асфальте.

А голуби все так же клевали крошки.