Неверный муж моей подруги

— Нормальному человеку все это и даром не нужно, но — редкость же! Яркая игрушка! Как это, у соседа есть — а у него нет? Поэтому они имитируют любовь, придумывая себе чувства по мотивам прочитанного и услышанного о ней. Повторяют за героями, учатся у них. Только личный комфорт все равно важнее. Поэтому их «любовь» никогда не мешает нормальной жизни.

— А настоящую любовь… — уже понимаю, куда он ведет.

— А настоящую они называют неврозом, болезнью, отклонением. Норма — это состояние большинства, — Герман говорит это цинично и холодно, слегка пожимает плечами. — Их больше.

— Ты говоришь страшные вещи.

— Почему? — удивляется он. — Любовь — вот что страшно. Никто бы не хотел, чтобы их жизнь была разрушена ураганом или землетрясением. Ты бы отказалась от любви, если бы могла?

— Да! — отвечаю я без раздумий. И тут же меняю ответ: — Нет!

Герман проводит пальцами по моему лицу, по векам, принуждая закрыть глаза.

И переспрашивает тихим-тихим шепотом:

— А если бы тебя спросили до того, как все началось?..

От мучительной сладости прикосновений, от которых потом горит кожа — сутками, неделями помня ожоги поцелуев.

От леденящего страха — что все узнают, что однажды мы не сможем остановиться и бросим все, что дорого, лишь бы быть вдвоем, или что это выжигающее чувство однажды уйдет так же внезапно, как пришло.

От теплой уверенности, уюта, ощущения родного дома, спокойствия, которое разливается между нами, когда мы вместе, когда мы наедине — словно все наконец правильно, наконец так, как должно быть.

От выкручивающего внутренности чувства вины — перед мужем, перед Полиной, перед нашими детьми, перед родителями и друзьями.

От смысла существования, от считанных минут настоящей жизни, от слияния обнаженных нервов — шокового, реального, божественного.

Ради того, чтобы прожить нормальную жизнь с любимым мужем и детьми.

Без потрясений, выбора, боли.

Тогда. Что мне с ними делать?

Когда мы, почти незнакомые люди, мимолетные приятели, которым толком и поговорить не о чем, вдруг провалились в кроличью нору, ведущую совсем в другой мир.

В очень глубокую нору — пока мы летели туда, захватывало дух, и казалось, что это падение не может кончиться ничем иным кроме гибели.

С самого начала я испытывала много разных чувств по отношению к Герману.

Я стеснялась его, боялась, уважала.

Но даже близко не подходила к обрыву, за которым начинается бездна неумолимой и страшной любви.

Он был для меня просто мужем подруги — человеком, с которым здороваешься из вежливости, а потом только терпеливо ждешь, когда он отойдет подальше, чтобы продолжить разговор с кем-то другим.