Неверный муж моей подруги

Нельзя было так нагло смотреть на Арсена Валерьевича — как будто я особенная! У него никто не особенный, все вовремя платят за аренду и предупреждают, что будут закрыты несколько дней подряд!

Не будь мигрени, я бы уже давно замурлыкала все проблемы, посочувствовала тяжкому грузу забот нашего владельца, посетовала на помощников, которые не помогают, а только множат эти заботы — и мы бы разошлись довольные друг другом еще минут двадцать назад.

С дипломатией у меня всегда было хорошо, еще в юности я договаривалась об интервью с такими звездами, которые журналистов со старта слали матом.

Но прямо сейчас невидимые гномики делали мне трепанацию черепа без наркоза, и это крайне мешало даже просто думать, не то что выстраивать аргументацию.

Герман появился в администрации где-то к финалу экзекуции.

Голос у Арсена Валерьевича как раз взвился под потолок и уже падал гигантским гранитным шаром в пропиленное гномиками отверстие в моем черепе:

— Я договариваюсь с людьми в правительстве, плачу бешеные бабки, чтобы линию метро к нам тянули как можно ближе! Рассчитываю, что у меня за спиной надежные люди, которые понимают цену этого! Я ради них стараюсь! И что я вижу в ответ на мою доброту, а? А? Вот утвердят план строительства, я вас всех, неблагодарных, повыкидываю отсюда! Найду людей получше! И ты со своими пляжами и самолетиками будешь в первых рядах!

В финале ожидалась кровавая кульминация — либо я должна упасть на колени и облобызать его ботинки, поклявшись больше не допускать столь кошмарных ошибок, либо он совсем разойдется и выкинет меня из ТЦ прямо сейчас, невзирая на все договоры.

В этот-то позорный момент и зашел Герман.

Я заметила его не сразу — любовалась на концентрические круги, расходящиеся от моих глаз по внутренней стенке черепа. Розовый, желтый, салатовый, малиновый…

— О, привет, — вяло махнула я ему рукой.

Не то чтобы сильно хотелось унижаться или умирать при свидетелях, но выбора не было.

Однако Герман послушал-послушал и… шагнул вперед, заслоняя меня спиной.

Один жест — поднятая рука — и Арсен Валерьевич замолк, будто выключенное радио.

Завертел головой, не понимая, куда делась цель его воплей.

Низким и очень тихим голосом, так что приходилось прислушиваться, Герман сказал:

— Не думаю, что проблема настолько серьезная, что надо кричать.

— Что ты мне хочешь сказать? Что она… — завел опять свою визгливую пилу Арсен Валерьевич, но одновременно с ним Герман все так же тихо и спокойно продолжил что-то говорить, и тому пришлось замолкнуть и прислушаться.

Я бы восхитилась таким удачным риторическим приемом, но мне было нечем — голова как раз начала раскалываться на несколько неаккуратных осколков. Я даже придержала ее сбоку, настолько реальным было ощущение.