Первый, случайный, единственный

Дай чаю с лимоном, и побольше, а я отдежурю и вечером зайду. Ему антибиотики надо поколоть, да и вообще… Надо же все-таки разобраться, кто он и что он.

– Правильно, – обрадовался Годунов. – Самогончик я лучше с собой прихвачу, небось не обидится болезный-то. Ишь, духовитый какой самогон, прям как в саду под деревцем выпиваешь!

Дверь за ними закрылась. Полина вернулась в комнату.

Георгий лежал неподвижно, и вид у него был хотя и не жизнерадостный, но все-таки не такой жуткий, как полчаса назад. Лицо серое, губы и правда в глубоких трещинах, тени под глазами потемнели еще больше… Но дышит ровно, не мечется, уже хорошо.

Полина положила руку ему на лоб и почувствовала, что температуры тоже больше нет, или, по крайней мере, она не такая высокая, как раньше. Зато лоб был мокрый от пота, а когда она откинула одеяло, то оказалось, что и весь он мокрый, как будто его облили водой. Надо было бы перестелить постель, но Полина не представляла, как это сделать – как приподнять его или перевернуть, такого огромного. Да она и боялась его переворачивать: вдруг опять пойдет кровь?

Она достала из шкафа чистое полотенце и стала осторожно вытирать Георгию шею, грудь, живот… Вдруг он вздохнул – даже не вздохнул, а, ей показалось, всхлипнул, горестно и как-то жалобно.

Полина быстро наклонилась к нему и тихо спросила:

Он, конечно, не ответил. Она провела ладонью по его щеке, и он вдруг повернул голову – так, что ее ладонь оказалась у него под щекой, – и потерся щекой о ее ладонь…

«Он же спит, – подумала Полина. – Просто спит, ничего не соображает, что делает… Что ему снится, интересно?»

Но руку она не отняла и сидела на краю кровати, боясь пошевелиться, чтобы его не потревожить.

Камеру у него отобрали сразу же, как только боевики вырвались за пределы села и за пределы шквального огня, который, впрочем, оказался не настолько шквальным, чтобы им не удалось уйти.

Да камера все равно уже была бесполезна. Кассета в ней кончилась еще в сарае, когда Георгий через окошко снимал последние кадры идущего на улице боя.

Он не сразу решился включить камеру: в голове раскаленным гвоздем сидела мысль о том, что сейчас он будет снимать свои последние минуты. И даже минуты после своих последних минут – он уже будет лежать мертвый, как Валера, а камера еще будет работать у него в руках… Он представлял себе это так ясно, как будто это уже произошло, и долго не решался включить камеру.

Но потом все-таки включил и снимал до тех пор, пока не кончилась кассета.

А ранили его, когда уже вырвались из-под огня и оказались в негустом светлом лесу, который начинался у края села и тянулся до самых гор, и покрывал горы. Вылетела откуда-то пуля, шальная, дурацкая, ударила в плечо, и Георгий упал, скорчившись, на траву.