Первый, случайный, единственный

 – У них Ахматова останавливалась, когда в Москву приезжала, и моя бабушка к ней сюда ходила, она тоже на Большой Ордынке жила. Здесь, представляешь, был салон! – сообщила она. – Не великосветский, конечно, а, наоборот, человеческий, но все равно – прям как в книжках. Бабушка Миля рассказывала, она своими ушами слышала, как Пастернак у Ардовых стихи читал, и переводы тоже. – Полина чувствовала, что Георгий слушает внимательно, и поэтому болтала без умолку. К тому же ей хотелось скрыть смятение, которое охватило ее, когда она представила, как прячется у него под курткой вместе с капустой.

 – Пастернак переводил Бараташвили, это грузинский был такой поэт, я однажды прочитала для любопытства, и мне, знаешь, ужасно его стихи понравились, «Синий цвет» называются, я к ним даже иллюстрации нарисовала, они на Юру похожи, стихи эти, – одним духом выпалила она. – Внешне все очень сдержанно, а внутри – сердце сплошное.

– У тебя хороший брат. Очень за тебя волновался, – сказал Георгий.

– Что ты меня одним пальцем прихлопнешь? – вспомнила Полина. – Не обращай внимания.

– Он больше не волнуется.

А я в этой ардовской квартире тоже был однажды. Она сейчас вроде бы не музейная, и не знаю, салон там или нет, но в ней иногда вечера всякие устраивают, и меня одна поэтесса приглашала стихи ее послушать. Я коммуналку расселял, в которой поэтесса эта жила, тоже рядом здесь, на Ордынке, вот она и пригласила. Но стихи оказались плохие, – улыбнулся Георгий. – Такие, знаешь, которые многие девушки пишут, чтоб посуду не мыть.

– Я тоже посуду терпеть не могу мыть, – фыркнула Полина.

– Но ты не многие, – снова улыбнулся Георгий и напомнил: – Да ведь ты и стихов не пишешь, забыла? Я вообще Замоскворечье люблю.

 – Он тут же перевел разговор на другое, наверное, решив, что Полина обиделась, хотя она и не подумала обижаться: она и сама считала, что толку от нее в жизни мало. – Я здесь Москву первый раз по-настоящему почувствовал и сразу полюбил. Даже сам не знаю, почему вдруг именно здесь, я ее ведь и до этого всю исходил… Но любовь же всегда вдруг бывает. Если по Балчугу идти, то там есть точка, с которой Кремль как-то так виден, что нельзя не полюбить, – объяснил он.  – Вот как твою лошадь. Я шел, шел, настроение было поганое, день такой серый, и вдруг до этой точки, видимо, и дошел. Остановился, как будто лбом уткнулся. – Даже в неярком свете фонарей и в снежных отблесках стало видно, как светлеют у него глаза. – Небо серое, Москва-река серая, а купола на всех соборах сияют, и так, знаешь, как будто изнутри. Ну а я и тогда от всяких этих световых игр сам не свой становился. Так и встал, как столб, с открытым ртом.

– У столбов ртов не бывает, – напомнила Полина.