Первый, случайный, единственный

Она уснула, оставив включенным только тусклый торшер, а теперь, открыв глаза, сразу же заморгала, ничего не понимая спросонья и ничего не видя из-за хлынувшего в глаза яркого света, который исходил от огромной хрустальной люстры, сверкающей прямо у нее над головой.

Потом она поняла, что на животе у нее лежит чья-то рука. И сразу – что эта рука ползет по животу вниз, к застежке стеганых брюк, торопливо и как-то жадно, а вторая рука нетерпеливо дергает за пуговицы у ворота ее стеганой же рубашки-косоворотки.

Полина вскрикнула и села на диване; волчью шубу она тут же нащупала ногами – та упала на пол. Свет наконец перестал быть таким ослепительным, просто привыкли глаза, и она увидела кого-то темного и широкого, склонившегося над диваном. Еще через секунду Полина сообразила, что это Платон Федотович. Но как же мало он был похож на того человека, которого она мельком узнала в Москве!

То есть это, несомненно, был он – тяжеловесный, но кажущийся при этом не толстым, а полностью состоящим из какой-то осязаемой физической силы. Он и тогда, в каминном зале элитного клуба, был похож на комок мышц, и тогда Полине казалось, что он лишь по странной случайности не крадется звериной тропою в поисках добычи, а сидит за роскошно сервированным столом. Но тогда в этом был какой-то тяжеловатый шарм, это выглядело необычно. Теперь же все было совсем по-другому – прямо, до недвусмысленности просто и до дрожи страшно.

– Платон Федотович! – вскрикнула Полина, отталкивая его руками и даже ногами; ей показалось, она ткнулась ладонями и пятками в камень. – Вы… как? Вы что?!

– Здравствуй, – сказал он – к счастью, все-таки отстраняясь. – Да ничего я. Пришел, а ты спишь.

– Ну и что? – Полина попыталась пригладить торчащие во все стороны волосы. – Я же не в обмороке, зачем меня тормошить?

«Может, он и правда испугался просто? – лихорадочно подумала она. – Ну, решил почему-то, что я сознание потеряла…»

Но, судя по усмешке, с которой Платон взглянул на нее сверху вниз, ничего подобного он не решил.

– Ну так просыпайся, – сказал он. – А по мне, так могла бы и не просыпаться. Ты во сне сладкая…

Полина так растерялась, услышав эти слова, а главное, увидев нетерпеливый блеск в его узких глазах, и ходящие под скулами желваки, и подрагивающие ноздри, – что не могла вымолвить ни слова. Она сидела на диване, пыталась нащупать ногами сброшенные валенки и чувствовала, как все в ней леденеет от ужаса.

– Ладно, – усмехнулся Платон, – не дрожи, я тебя не насилую. Сама же приехала, так чего ты?

– Я что, по-вашему, для того приехала, чтоб вы меня насиловали? – стараясь, чтобы голос звучал спокойно, спросила Полина.

Изобразить спокойствие ей, впрочем, удалось не слишком.

– Говорю же, не насилую, – повторил он. – Давай выпьем.