Первый, случайный, единственный

 – Я бы пешком пришел, не то что прилетел…

Он никогда не говорил с нею так – когда жизнь дышит в каждом слове, в каждом звуке голоса, и голос срывается от полноты жизни.

– Егорушка… – Полина почувствовала, что сейчас заплачет снова; да у нее прямо как пробки вынули из глаз! – Ты…

Она не успела договорить – Георгий поцеловал ее уже не в глаза и не в нос, а в губы, и поцеловал так сильно, что голова ее резко откинулась назад – правда, тут же коснувшись его обнимающей руки.

– Полина… – Он отнял свои губы от ее губ на секунду, не больше; голос его дрожал и прерывался. – Полина, милая, не бойся меня, а? Так я тебя хочу, что ничего уже не… Но ты не бойся меня, а?..

– Ты что, Егорушка? – Полина чувствовала, как ходуном ходят мускулы на его груди – от прерывистого дыхания, от стремительно бьющегося сердца. – Я тебя не боюсь, я тебя…

Она опять не успела договорить – слова утонули в его поцелуе. Скрипнула кровать; Полина почувствовала у себя под головой подушки.

– Подожди, минутку только подожди, ладно? – Он произнес это так, словно она хотела убежать. – Я разденусь, подожди!..

Он торопливо сбросил на пол свою огромную куртку – оказывается, он все это время был в куртке, потом снял свитер – какой-то незнакомый, медного прекрасного цвета, потом снова наклонился к ее губам и не сказал даже, а простонал:

– Не могу, Полина, даже тебя раздеть не могу… Не выдержу больше, прости!

И упал на нее – тяжелый, горячий, с этим рвущимся из губ стоном.

Полина тоже мало что соображала. Голова у нее горела, и все тело горело, но, пока Георгий дрожащими руками что-то стягивал с себя и срывал, она успела снять брюки и расстегнуть пуговицы на своей стеганой косоворотке, как на живую, сердясь на эту дурацкую одежду, которая так некстати путается под руками.

Он был такой горячий, словно не появился десять минут назад из ледяного холода, а выбрался прямо из печки. Он был горячий, тяжелый, нетерпеливый, стремительный, неудержимый – правда, она и не пыталась его удержать. Ей было так хорошо под живой тяжестью его тела, от которой жалобно скрипела и чуть не до полу прогибалась кровать, что она не хотела больше ничего.

Но он-то хотел! Сама себе не веря, Полина все-таки чувствовала, как сильно он ее хочет, как весь он даже не отдается желанию, а превращается в это желание, от которого и раскалено его огромное тело. Ей казалось, что к нему, должно быть, так же невозможно прикоснуться, как к дверце топящейся печки, но она прикасалась, всей собою прикасалась, и это было так хорошо, что она боялась некстати засмеяться. Слезы мгновенно высохли у нее на щеках.