Последняя битва

— Княже! Княже! Князь Андрей Васильевич? Сакульский?

Зверев обернулся к торопящемуся всаднику в зеленом зипуне, спешился, шагнул навстречу:

— Я князь Сакульский, зачем ищешь, служивый?

— Грамоты тебе от государя!

— Грамоты? — удивился Андрей. — Я же с ним разговаривал всего позавчера! Наказ получил, бумаги все потребные… Хотя, конечно, давай! Как же ты нас догнал-то? Не спал, что ли? Как нашел?

— Иоанн Васильевич сказывал, что не преминешь ты, княже, отца с матерью за Великими Луками навестить. И что нагоню, коли ночью, ровно днем, поспешать стану…

Гонец спешился — вестимо, изрядно отбив седалище за долгую гонку, полез в сумку через плечо, достал сразу два свитка, протянул Андрею.

— Пахом, — осматривая печати, распорядился князь. — Проследи, чтобы напоили служивого и спать уложили. Пусть отдохнет, заслужил. Спешить ему более некуда.

Он сломал печать на одной грамоте, развернул. На бумаге ровным каллиграфическим почерком указывалось, что царским именем князю Андрею Васильевичу Сакульскому предписывается проверить готовность крепостей порубежных к ратному делу, меры необходимые для оных приготовлений описать и пред очи царские представить.

Еще не очень понимая причины подобной перемены в поручении, он сломал вторую печать, раскатал свиток. Здесь почерк был столь же опрятный, как и в грамоте с назначением, однако речь звучала живая, человеческая, словно писец на слух записывал царские слова, сидя рядом с троном. Похоже, увы, что боль в суставах вынудила Иоанна отказаться от привычки чертать письма своею рукой.

— Что там, Андрей? — спросил с хрипотцой боярин Василий Лисьин, который, не дождавшись сына во дворе, вышел к нему за ворота.

— Король Магнус, присягнувший османскому псу Баторию, в свои города вместо русских гарнизонов польские поставил. Когда же боярские дети и стрельцы наши оружие и склады им отдали, ляхи поганые на людей безоружных кинулись и всех перебили, никто из Ливонии назад так и не пришел, — сгоряча смял в кулаке грамоту Зверев. — Ты ведь знаешь шляхту. В бою труслива, однако над ранеными и безоружными глумиться обожает, хлебом не корми. Такого простить невозможно. Будет война.

Известие об очередной польской подлости сильно попортило настроение всем, а потому встреча с родителями не принесла Андрею ожидаемой радости.

Обнял отца и мать, убедился в их здоровье, выслушал вполне ожидаемые жалобы на недород и бегство смердов от бескормицы. Единственное, что радовало старого боярина Лисьина, так это то, что после опричной перемены призывных правил наличие холопов стало головной болью Разрядного приказа, а не его лично. Запустение пашни уменьшало не его личную дружину, оно било только по царской рати.