Реквием в Брансвик-гарденс

Более духовными, если угодно… духовными… – Преодолевая душевную боль, она коротко усмехнулась. – Уже в его стиле… вокруг да около, подразумевающими то же самое, но всегда неконкретно. Рэмси всегда предпочитал излагать свои мысли… метафорами, скрывать физическое и эмоциональное под каким-то духовным обличьем. Но если отбросить иносказания, это было все то же самое.

Питт не имел оснований для удивления. Сам факт смерти старого священника должен был подготовить его к чему-то подобному. Подавляемая страсть, тлеющая и подавляемая потребность, прорываясь на свободу, становится бурной, неуправляемой… неизбежно разрушая не только образ тихой и созидательной жизни, но также нравственности и привычек, меняя даже причуды и вкусы. И все же суперинтендант недоумевал. Он не заметил в Рэмси ничего, кроме одержимого духовными сомнениями церковника средних лет, преждевременно постаревшего, потому что он не видел перед собой ничего, кроме пустыни для своей души. Как же Томас ошибался!

– Мне очень жаль, – негромко проговорил он.

– Благодарю вас. Вы очень добры, суперинтендант. Много добрее, чем требует ваш служебный долг. – Она чуть поежилась и сгорбилась посреди окружавших ее подушек. – Рэмси, наверное, заметил выражение на моем лице. Я не стала скрывать свои чувства… свое изумление… и… отвращение. Быть может, если б…

Она потупила взгляд, и Питту на какое-то мгновение показалось, что она не в силах продолжать.

Брейтуэйт беспомощно стояла возле нее, то поднимая, то опуская стакан, не зная, что делать. На лице ее было написано полное смятение.

Ее госпожа с усилием взяла себя в руки.

– Простите, – прошептала она. – Не могу вспомнить, что я ему сказала. Наверное, что-то нетактичное или грубое. Мы жутко поссорились. Он как будто бы… полностью потерял рассудок! Внешность его изменилась… он стал похож на безумца. – Она стиснула вышитую простынь. – Бросился на меня, стал кричать, что я лезу в его дела, что я не имею на это права, что нечего смотреть его переписку… – Голос женщины сделался едва слышным. – Начал обзывать меня всякими… жуткими словами: воровкой, ханжой, взломщицей. Сказал, что я испортила его жизнь, что надругалась над его чувствами и вдохновением, назвал меня… пиявкой, недостойным образом присосавшейся к его душе…

Она вдруг смолкла. И сумела продолжить лишь через одно-два мгновения:

– Он совершенно обезумел от ярости, потерял всю власть над собою. Протянул ко мне руки, бросился на меня и вцепился мне в шею.

Вита протянула руки к собственному горлу, но не стала к нему прикасаться. На нем краснели уже начинавшие темнеть пятна, оставленные пальцами ее мужа.

– Продолжайте, – мягким тоном попросил Томас.