Мой идеальный смерч. Дилогия

Тут это, японские мотивы, и такая игра звков и слов получается интересная – соединяешь наши сирень и яблоко, а получается японское слово. Чувствуешь по звучанию?

– И что оно значит? Звучит как-то непристойно, – продолжала допытываться мама.

– Мама, оно значит… эээ… – Я посмотрела на Дэна, с большим вниманием глядевшего на меня – мимоходом скорчила ему рожицу, а он скорчил точно такую же рожу с потрясающей точностью в ответ. Зато ко мне в голову пришел «перевод» нового японского слова, только что придуманного. – Красавчик, вот что оно значит. У яблока и сирени появился сын-красавчик, плод их любви.

«Сероко» – это красавчик. Яблоко – это архетип мужчины, а сирень – женщины.

– Чтооо? Кто это тебе сказал? – Хорошо, что мама в искусстве не разбиралась и в психологии тоже – только если в криминальной. И от психоанализа далека.

– Это сказал наш преподаватель, а ему, в свою очередь, Юнг. Ну, тот самый, ученик Фрейда.

Дэн засмеялся в открытую и даже похлопал мне.

– Кто это там ржет? – услышала это мама тут же. Я бросила на партнера уничтожающий взгляд и зло покрутила пальцем у виска. Смерч молитвенно сложил ладони, прося прощения за шум.

– Это не кто, а что.

– Что? Маша, как же неодушевленный предмет смеяться может? – рассердилась мама, почувствовав, что я вожу ее за нос. – У тебя не галлюцинации ли? Может, ты в наркопритон поехала, а не в Музей?

– Мама! Ну, это же авангард! Понимаешь? А-ван-гард! – тоном завсегдатая бомонд-тусовок воскликнула я. – Тут все не такое, как в общепринятой культуре. Это контркультура. А смех издает Сероко.

– Да ты что! Оно что живое?"

"– Для Радова – да. Он наряду с художественными техниками использует и современную электронику.

Смех – это сущность Сероко. Это… Веселовский, Бахтин, Рабле – все они писали о смехе. Ты знаешь, какое внимание они уделяли смеху, как общекультурному явлению? – начала нести дикую чушь я. Теперь Дэн сидел на кровати, согнувшись пополам. А все из него это приключилось! Не поперлась бы я в клуб, спала бы сейчас себе дома спокойно. – А Радов, как человек, объединяющий в себе все пласты культуры….эээ… чтит предшественников.

Хорошо, что мама не знала, что вышеперечисленные мною господа к живописи не имели никакого отношения.

Только если самое отдаленное.

– Господи, зачем я тебя отправила туда учиться, дурдом какой-то на этих твоих выставках твориться, – посетовала мама. – Не признаю этих твоих странных модных картин.

– Это не дурдом. Это жизнь, облеченная на холсты, но выходящая за их грани, – гордо произнесла я. – Одним словом, искусство, мамочка.

– Так, грань моя ненаглядная, ты когда ты дома будешь? – вновь посуровела мама.

– Утром, – пообещала я, и услышал папин голос:

– Хватит к Машке приставать, иди уже спать.