Моя. Я так решил

Выглядят так, словно их там, блять, нет!

Пальцы, грубые и жесткие, сразу в нее — и все-о-о-о… Ее выгибает, глаза закатываются, и меня — с ней синхронно.

— Мокрая, надо же… — блять, моим голосом пугать усталых путников в темном переулке! Но ей, похоже, нравится…

Эвита раздвигает ноги и даже чуть-чуть насаживается на мои пальцы. А затем внезапно распахивает свои огромные глаза, которые, оказывается, при таком освещении — глубокие синие, словно озера в Канаде, не к этой ситуации будь помянута… Но реально такие.

Раскрывает натертые губы, кладет пальцы мне на щеку, аккуратно гладит по ссадине на скуле… И облизывается. Вполне расчетливо. Знает, что сейчас будет. И хочет этого.

Приглашает.

А мне, как бы, особого приглашения не требуется. Я и так, как пионер, которых не застал, всегда готов.

Резко, с хлюпом, вынимаю из нее пальцы и провожу ими по губам.

— Оближи, Эвита.

Ее явно прет от моего голоса. И моего тона. В нашу первую ночь мы были двумя стихиями, безумными и жадными. Искали друг в друге опору и утешение. Но сейчас мы играем в другую игру. И роли у нас другие.

Я — ее нашел. Догнал.

Она — моя добыча.

И, судя по обильной смазке, кого из нас эта ролевуха прет сильнее — большой вопрос.

Не сводя с нее внимательного взгляда, провожу обеими руками по стройной фигуре вниз — а потом, так же синхронно вверх, стягивая свободное платье через голову. И выдыхая от восхищения, потому что под ним — те самые трусики и такой же гладкий тонкий лифчик, сквозь шелк которого остро проступают соски.

Не могу удержаться, наклоняюсь и прикусываю прямо через ткань.

— Ах-х-х… — Эвиту тут же выгибает в моих руках, от такого простого действия. Отзывчивая какая… Неужели, не спала со своим «женихом» все это время?

Вопрос влетает в башку некстати, потому что, вместо чистого кайфа от ситуации, на первое место выползают ярость и ревность. Сама мысль, что этот громила лапал мою Эвиту, больная и жуткая."

"Хочется тут же ее всю истрогать, излапать, заменить его следы, возможные, только возможные следы, на нежной коже своими. И чтоб больше никто! Больше никогда!

Молча подхватываю ее на руки и несу к кровати, благо — это пара шагов. Слава Хрущеву и его однушкам!

Опускаю Эвиту на бежевое покрывало, сдираю с себя футболку, дергаю ремень на джинсах, роюсь в кармане в поисках резинок, высыпаю неподалеку, чтоб в доступе были.

Эвита, придя в себя, похоже, косится на ворох блестящих квадратиков, усмехается:

— Ты так в себе уверен был, когда шел сюда?

— Нет, — признаюсь я, расчехляя джинсы и с удовольствием ловя внимательный взгляд потемневших в предвкушении глаз на своих пальцах, — не рассчитывал… — скольжу к ней, нависаю над улыбающимся лицом, смотрю в упор, не скрывая своей ярости, — но надеялся.