В огне повенчанные

– Нелегкая вам досталась доля, дорогие женщины, – медленно проговорил генерал и, как бы оправдываясь, продолжил: – Но ничего не поделаешь, война. Война не на жизнь, а насмерть. Дело свое вы делаете мужественно. И об этом знают в Центральном Комитете партии и лично товарищ Сталин.

– А вы его видели, Сталина-то? – строго сведя крутые дуги черных бровей, спросила та, что показалась командарму старшей в трудовом отряде.

– Видел… И совсем недавно. Два дня назад, – ответил генерал.

– Вы, наверное, большой военный начальник, если вас принимает сам Сталин? – напористо задала вопрос старшая.

– Как вам сказать, – нерешительно проговорил генерал. – Начальник я не маленький. Здесь, на Бородинском поле, я являюсь старшим. Командовать можайским рубежом обороны товарищ Сталин приказал мне. – И чтобы поднять дух у затаивших дыхание женщин, генерал повернулся к Реутову: – Оба документа мне!

Реутов поспешно выхватил из планшета то, что просил командарм, и протянул ему.

– Позавчера в Ставке Верховного Главнокомандования мне, как командующему армией, вручили два вот этих документа, которые сегодня будут знать все, кому выпала доля встретить врага на этом рубеже.

– Что это за документы? – звонко спросила курносая веснушчатая девушка в вытертой плисовой жакетке.

– Письмо рабочих завода «Серп и молот», а также наказ рабочих Красной Пресни. Если не ошибаюсь – ваш рабочий отряд с Красной Пресни?

По разноголосому гулу толпы, подтвердившей, что все они с Красной Пресни, командарм понял: вопрос его взволновал женщин, некоторые из которых уже стали вдовами и сиротами.

– Вы, наверное, генерал? – наугад определила звание командарма старшая в отряде.

– Тогда скажите, товарищ генерал, можно надеяться, что Москву вы немцам не сдадите? – С серых, бескровных губ молодой женщины слова слетали как затаенный укор, как осуждение.

Командарм остро почувствовал, что в этом прямом и беспощадном, как выстрел в упор, вопросе, словно в едином, монолитном сплаве, слились тревога и боль всех, кто стоял вокруг него на высоком глиняном валу. И эти слова словно обожгли генерала.

– Москву врагу не отдадим, – сквозь зубы, подняв высоко голову, произнес командарм. – Умрем на этом священном поле, но врага в Москву не пустим.

В толпе женщин прошелестел вздох облегчения.

Напряжение скупой беседы погасил неизвестно откуда появившийся дед Евлашка, прикомандированный председателем колхоза деревни Бородино к рабочему отряду краснопресненцев водовозом. Серая, видавшая виды заячья ушанка глубоко, до самых бровей, сидела на его голове, словно на чучеле, и как бы в тон сливалась с серой всклокоченной бороденкой и такими же серыми распушенными усами, над которыми вздернутый синюшный нос напоминал недозрелую сливу.