Адвокат. Судья. Вор

Трубку снял сам Александр Васильевич, и Обнорский, поздоровавшись и задав несколько дежурно-вежливых вопросов типа «как дела?», «как здоровье?», перешел непосредственно к делу:

– Дядя Саша, я, собственно, чего звоню-то – консультация мне ваша нужна…

– Да уж, Андрюша, ты, наверное, и забыл, когда просто так звонил, без дела… Не подумай, что упрекаю тебя, понимаю, время сейчас такое, все работают как сумасшедшие… Чем могу быть полезен восходящей звезде криминальной журналистики?

– Скажете тоже, – хмыкнул Серегин.

 – Какая я звезда…

– Не прибедняйся, не прибедняйся. – Жиртуев покровительственно хохотнул. – У нас твои статьи читают, мне вопросы задают – правда ли, что ты мой племянник… Дожил! То, что я в академии делаю, это все так, не очень интересно, а вот то, что у меня родственник в газете, это да… Греюсь в лучах твоей славы…

Александр Васильевич говорил с явной иронией, хотя и не злой, но Обнорский все-таки смутился и почувствовал некоторую неловкость.

– Дядя Саша, вы такого художника, Олега Варфоломеева, знаете? Мне с ним поговорить хотелось бы… Ну, он еще реставрацией рембрандтовской «Эгины» занимался, после того как ее кислотой облили… Вы ведь всех художников в Питере знаете…

В трубке повисла странная пауза, а потом Жиртуев вздохнул и с какой-то странной интонацией сказал:

– Всех я, конечно, не знаю, не подлизывайся… Но с Олегом я действительно был знаком… Странный он был человек… В нашем мире людей без странностей ты вообще не найдешь, но Олег выделялся даже в нашей среде… Хотя живописцем он был, если честно, довольно посредственным… На этом и надломился, похоже… Так часто бывает: для творческого человека самая большая трагедия – это когда он понимает, что таланта-то настоящего Господь ему недодал… Или сам он его где-то растерял… Не все такие открытия могут пережить, не все могут найти себя в чем-то другом…

– Да что с ним случилось-то, дядя Саша? – не выдержал Обнорский.

Его, честно говоря, всегда несколько раздражало многословие Александра Васильевича – родственник любил поговорить, речи его всегда были очень красивыми, очень, если так можно выразиться, литературными, но жутко длинными и подчас занудными.